Книга На осколках разбитых надежд, страница 16 – Марина Струк

Но именно сегодня в преддверии разговора с Ротбауэром эта ложь вдруг стала давить на нервы. Наверное, поэтому движения Лены становились все резче, а голос, когда она отвечала матери — отрывистым и слишком высоким.

Надо было успокоиться. Иначе она сама выдаст себя с головой.

Лена вдруг шагнула к столу и отодвинула тот ближе к двери, царапая ножками паркет.

— Мне надо размяться, мама.

— Леночка, неужели сегодняшней репетиции было недостаточно? — с тревогой в голосе спросила мама. — Ты себя так загонишь. Потерпи немного, и они непременно заметят тебя, милая. Помнишь, как говорила твоя преподавательница? Главное не перегореть! Хочешь, я напишу в худсовет театра? Или давай напишем в Москву товарищу Гусеву?..

Комод едва ли походил на станок. И места было мало. Бывшая комната Леи и Якова была намного меньше, чем комнаты Дементьевых. Лена несколько раз стукнулась ногой о столбик кровати. Но продолжала делать знакомые до боли движения, стараясь не задевать мебель. Закрыла глаза и представила, что она в классном зале училища… Нет, лучше уже здесь, в Минске, в местном театре. Окна распахнуты настежь, чтобы пустить внутрь легкий летний ветерок, приятно обдувающий разгоряченное тело…

Тяжело дыша Лена вдруг опустилась лбом на скрещенные на комоде руки, стараясь не обращать внимания на боль. Это все. Конец… Надо было уже давно признать, а не обманывать саму себя.

— Fräulein! — раздался вдруг резкий стук в дверь и голос Йенса. — Fräulein Helena, Herr Sturmführer möchte gerne mit dir sprechen…^[7] говорить ты… говорить.

Лена с удивлением обернулась к будильнику на тумбочке у кровати, чтобы убедиться, что не обманулась. Немец вернулся раньше, чем она слышала утром в разговоре. И скорее всего, слышал звук ее прыжков, как бы она ни старалась делать это как можно тише и легче. Девушка поспешила как можно скорее расшнуровать пуанты и сбросить их с ног. Йенс нетерпеливо постучал еще раз, бормоча себе под нос, что герр штурмфюрер не любит ждать, и что он разозлится ее медлительности.

Из-за спешки Лена слишком сильно дернула ленту и оторвала ту от пуанта. Жалеть порванную обувь, как и себя времени не было. Да и толку тоже. Она бросила пуанты на пол, натянула вязаные тапочки и, протерев лицо и кожу груди в вырезе платья полотенцем, быстро вышла из комнаты.

— Fräulein Helena, Herr Sturmführer говорить ты, — повторил, коверкая слова, пожилой денщик и для верности аккуратно взял двумя пальцами локоть Лены и чуть подтолкнул ее в сторону комнат офицера.

— Хорошо, — ответила Лена, давая Йенсу знать этим самым знакомым всем немцам в городе словом, что поняла его.

— Карашо! — с готовностью кивнул тот и быстро убрал пальцы с ее локтя, будто разгадав ее неприязнь к этому жесту. Он был внимательным и заботливым по отношению к ней с матерью, этот добродушный немец. Но Лена не могла к нему относиться иначе, чем к остальным. Он был здесь захватчиком. Ненавистным чужаком. И пусть, как она подозревала, Йенсу не приходилось убивать, но он был немцем. Таким же, как и другие.

Лена обернулась на маму прежде, чем затворить дверь комнаты. Показались ли ей слезы в глазах Татьяны Георгиевны? Или это была всего лишь игра света на лице матери? Быть может, время взяло свое, как когда-то сказал доктор, и мама возвращалась постепенно к ней из призрачного мира, в котором пребывала долгие месяцы?