Книга На осколках разбитых надежд, страница 150 – Марина Струк

— Я полагаю, ты знаешь, что это такое! — холодно произнесла баронесса и опустила конверт на блестящую поверхность маленького столика, за которым завтракала, сидя у окна. Широкие рукава ее шелкового халата при этом мягко скользнули вниз, словно крылья опустились на пол. Лена впервые видела такой халат. Неудивительно потому, что замешкалась в ответом, завороженная облачением баронессы и роскошью ее комнаты.

— Это письмо господина Рихарда. Он попросил передать вам при отъезде.

— Это-то мне ясно. Я не понимаю, почему никто не потрудился разбудить меня, чтобы я попрощалась с сыном! — возмутилась баронесса. Лена пригляделась к ней и только сейчас заметила, как она разъярена. Даже кончик носа побелел от злости. Но надо отдать должное — ее ярость клокотала где-то глубоко внутри, не выплескивалась в эмоциях или жестах. И это-то и было самым опасным, по мнению Лены. Тлеющие вулканы всегда извергались неожиданно и были особенно разрушительными.

— Ты ведь знала, что он уезжает совсем не в санаторий. Неужели в твоей хорошенькой маленькой голове даже мысль не мелькнула о том, что нужно делать? Неужели и ты такая же тупая, как и остальные русские? Я думала, что в тебе есть достаточно разума, раз ты сумела выучить наш язык. Но нет! Ты знаешь, тут в соседней земле есть прекрасное место для людей, где не нужно думать вообще. В отделении лагеря Равенсбрюк нужно только исправно выполнять команды и трудиться на благо Германии.

— Но господин Рихард сам… — попыталась оправдаться Лена, у которой сердце замедлило ход при слове «лагерь». Но была тут же остановлена.

— Моя госпожа, — вдруг выступила Биргит вперед и дернула Лену за фартук, вынуждая молчать. — Моя госпожа, вините меня. Я выучила русских не принимать решения без совета со мной. А думать, моя госпожа, им вообще вредно.

— И видишь, к чему это привело? — произнесла холодно баронесса. — Я пропустила отъезд моего мальчика. Если бы ты не попрощалась с Клаусом!..

— Бог даст, господин Рихард приедет в отпуск, как на прошлое Рождество, помните? — сказала Биргит. А потом подошла к комоду, на котором стояли коробки с пилюлями и порошками, намешала что-то в стакане воды и поднесла тот баронессе.

— Выпейте, моя госпожа, лекарство. Головная боль тут же уйдет.

— Я отказываюсь от лекарств, — чуть капризно проговорила баронесса, поднося ладонь к глазам. — Из-за своей бессонницы я пропустила отъезд Ритци.

— Ну-ну, будет, — успокаивающе сказала Биргит. — Бессонница — одно можно потерпеть, а головную боль терпеть не стоит. Вредно для сосудов.

Баронесса взяла стакан и снова посмотрела на Лену. Та не ожидала поймать на себе пристальный взгляд женщины и не успела опустить взгляд в пол, как должно было. Баронесса тут же недовольно поджала губы.

— Никакого почтения от этой русской. Прошло уже два с лишним месяца, а она так и осталась дикой. Отправь ее к Штайлеру или приставь к Штефану в сад. Не хочу пока ее видеть в доме. Сразу же вспоминаю, что Ритци уехал, не попрощавшись…

— Но… но что скажет на это господин Иоганн? — спросила Биргит.

— Ему поможет временно одна из русских. Я так решила. На этом все.

Тревоги Лены по поводу ближайшего будущего развеял Войтек. Неизвестный Лене Штайлер оказался ближайшим соседом Розенбурга. Один из самых крупных бауэров, прежде арендовавшим земли у семьи фон Ренбек, а с установлением национал-социализма ставший их владельцем. Согласно недавней договоренности Розенбург предоставлял на время сбора урожая грузовик и одного работника в лице Войтека, а взамен Штайлер отдавал часть собранных фруктов или овощей в замок для консервации.