Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 148 – Эдит Уортон

Молодой человек слушал ее, и все существо его пылало, но мысли его были в разброде, и он даже не понимал, радость или страдание несет ему эта весть. Он так решительно выбрал для себя курс, которым собирался следовать, что не сразу смог перестроиться, и пребывал в смятении. Но постепенно он проникся приятным сознанием, что трудности отступили, и чудесным образом у него появились новые возможности. Если Эллен согласилась приехать и жить с бабушкой, это могло быть только потому, что она поняла всю невозможность расстаться с ним. Это и было ее ответом на последнюю его слезную мольбу: если она и не отважилась на крайний шаг, о котором он молил, она все-таки наконец согласилась на полумеры. Он укреплялся в этой мысли, испытывая невольное облегчение; так человека, уже решившего рискнуть и все поставить на карту, внезапно охватывает обманчивое и сладостное чувство безопасности.

— Она не могла вернуться – это было невозможно! – воскликнул он.

— О, дорогой мой, я всегда знала, что ты на ее стороне, вот почему и послала за тобой сегодня, почему и сказала хорошенькой твоей женушке, когда она предложила приехать с тобой: «Нет, милая, я соскучилась по Ньюленду и не хочу ни с кем делить восторг нашей встречи». Потому что, видишь ли, дорогой мой, – она откинула голову назад, насколько позволяли ее стянутые подбородки, – борьба наша еще не кончена. Семья не хочет, чтоб она оставалась здесь, и они утверждают, что это только из-за моей болезни, из-за того, что я старая и больная, ей удалось меня убедить. Я еще не так хорошо себя чувствую, чтоб сражаться с ними в одиночку, и тебе придется взять это на себя.

— Мне? – пробормотал он.

— Тебе. А почему бы нет? – Она рывком опять приблизила к нему голову и буравила его круглыми глазками, вдруг ставшими острыми, как перочинные ножи. Ее рука, подрагивая, покинула подлокотник кресла и легла на его руку, вцепившись в нее бледными ноготками, подобно когтям хищной птицы.

— Почему нет? – пытливо вопросила она. Ее пристальный взгляд вернул Арчеру самообладание.

— О, кто со мной считается, я слишком мелок для них.

— Но ты же партнер Леттерблера, не так ли? Значит, тебе придется действовать через Леттерблера. Если только у тебя нет причины этого не делать.

— О, милая моя, я всецело поддерживаю и вашу стойкость, и вашу борьбу в одиночку, и если вам понадобится моя помощь, вы можете на меня рассчитывать, – заверил он ее.

— Значит, мы в безопасности, – вздохнула она и, вновь уложив голову в подушки, добавила со старческим лукавством:

— Я всегда знала, что ты готов нас поддержать, потому что в разговорах о необходимости Эллен вернуться к мужу они ни разу не ссылались на тебя.

От такой пугающей проницательности его чуть покоробило. На языке вертелось: «А на Мэй? На Мэй они ссылались?» Но он решил, что безопасней будет видоизменить вопрос.

— А мадам Оленска? Когда я смогу ее увидеть? – спросил он.

Старая дама захихикала и прищурилась, всем своим видом изображая игривость:

— Не сегодня. Не все сразу. Мадам Оленска сейчас нет дома.

Он даже покраснел от огорчения, а она продолжала:

— Она уехала, дитя мое, уехала в моей карете для встречи с Региной Бофорт. – Она сделала паузу – для пущего эффекта. – Вот как она теперь уже со мной обращается! На следующей день после приезда она нацепила лучшую свою шляпу и заявила мне как ни в чем не бывало, что собирается навестить Регину Бофорт. «А кто это? Я такой не знаю», – говорю. «Это ваша внучатая племянница и несчастнейшая в мире женщина», – отвечает. «Это жена негодяя», – говорю я. А она мне: «Как и я. А все мои родные хотят, чтоб я вернулась к нему». Этим она меня сразила, и я не стала тогда возражать; и вот в один прекрасный день она заявляет мне, что дождь такой сильный, что пешком идти она не может, и просит дать ей мою карету. «Для чего?» – спросила я, и она сказала: «Чтобы мне поехать повидаться с кузиной Региной». С кузиной! Я выглянула в окно, и никакого дождя там не было и в помине, но я ее поняла и разрешила ей взять карету… Надо признать, что Регина – женщина храбрая, как и Эллен, а я всегда больше всего другого ценила в людях храбрость.