Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 125 – Эдит Уортон

— Но с какой стати вы решили, – негодующе продолжал Арчер, – обращаясь ко мне, как я полагаю, учитывая мое родство с мадам Оленска, что я стану придерживаться мнения, противоположного мнению семьи?

Какое-то время единственным ему ответом было изменившееся лицо мсье Ривьера. Теперь оно выражало не робость, а совершенное огорчение: решительному и сообразительному молодому человеку, каким обычно казался Ривьер, трудно было бы предстать более обезоруженным и беззащитным.

— О, мсье…

— И я не могу понять, – продолжил Арчер, – почему вам понадобилось обратиться ко мне, когда есть люди, гораздо более близкие графине, и уж совсем непонятно, почему вы решили, что доводы, с которыми, полагаю, вы присланы, мне покажутся более убедительными, нежели другим.

Эту атаку мсье Ривьер воспринял с обезоруживающей покорностью.

— Доводы, которые я хочу представить вам, мсье, мои собственные, а вовсе не те, с которыми я прислан.

— Тем меньше причин мне их выслушивать.

Мсье Ривьер опять уставился на свою шляпу, как будто прикидывая, не являются ли последние слова прозрачным ему намеком надеть шляпу и проститься. Но потом с неожиданной решимостью он произнес:

— Мсье, скажите мне только одно: вы ставите под сомнение мое право здесь находиться? Или, может быть, считаете, что вопрос исчерпан и дело закрыто?

Его тихая настойчивость заставила Арчера ощутить неловкость своих яростных нападок. Мсье Ривьеру удалось выглядеть достойно. Слегка покраснев, Арчер опять опустился на стул и сделал знак молодому человеку тоже присесть.

— Простите меня, пожалуйста, но разве дело не закрыто? Почему вы так думаете?

Мсье Ривьер ответил ему страдальческим взглядом.

— Значит, вы согласны с другими членами семьи в том, что привезенные мною предложения заставят мадам Оленска почти наверняка вернуться к мужу?

— Боже мой! – вырвалось у Арчера, а гость невнятно и тихо продолжал:

— Перед тем как увидеться с ней, я, по просьбе графа Оленски, повидался с мистером Ловелом Минготом и до моей поездки в Бостон имел с ним несколько бесед. Как я понимаю, он представляет мнение своей матери, а миссис Мэнсон Мингот в семье пользуется огромным влиянием.

Арчер сидел молча. У него было чувство, что он вот-вот соскользнет в пропасть. Открытие, что его исключили из переговоров по этому поводу и даже не удостоили знать о них, никак не умерялось еще более острым удивлением, оттого, что стало ему теперь известно. Его, как молнией, пронзило понимание того, что если семья перестала с ним советоваться, то это потому, что глубоко укорененный племенной инстинкт подсказал им, что он, возможно, не на их стороне; теперь он по-новому воспринял памятное ему замечание Мэй, которое она обронила на обратном пути от миссис Мэнсон Мингот в день состязания в стрельбе из лука: «В конце концов, я начинаю даже думать, не лучше бы ей было оставаться с мужем».

Даже в сумбуре новых открытий Арчер не забыл ни своего тогдашнего негодования, ни того факта, что с тех пор жена в разговорах с ним никогда не упоминала мадам Оленска. Ее небрежное замечание, несомненно, было соломинкой, поднятой, чтобы проверить, куда дует ветер; результат был доложен семье, после чего Арчер был молча исключен из числа советчиков. Его восхищала семейная дисциплина, заставившая Мэй подчиниться такому решению. Однако он знал, что, будь оно принято вопреки ее совести, она бы воспротивилась, а значит, она, возможно, и разделяет общее мнение семьи, что для мадам Оленска лучше было бы оставаться несчастной женой, нежели разведенной, и было бы бесполезно обсуждать это с Ньюлендом, который, как это ни странно, видимо, не готов принимать как должное вещи самые основные и неоспоримые.