Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 109 – Эдит Уортон

«Что же я такое? Зять и только?» – думал Арчер.

Фигура на причале не двигалась. Долгую минуту молодой человек стоял в отдалении, не спускаясь на причал и глядя, как воды залива бороздят парусники, яхты, рыбацкие лодки и как шумные буксиры тащат черную, груженную углем баржу. Дама в беседке тоже казалась завороженной открывавшейся картиной. За серыми бастионами форта Адамс длинные лучи заходящего солнца рассыпались на тысячи ярких огней, и один из них зажег закатным сиянием парус судна, шедшего узким каналом между Лайм-Роком и берегом. Глядя на эту картину, Арчер вспоминал сцену из спектакля, когда Монтегю подносил к губам и целовал ленту Ады Диас, в то время как она даже не подозревала о его присутствии в комнате.

«Она не чувствует… она не догадывается. Интересно, почувствовал бы я, если б она, подойдя, стояла у меня за спиной? – спрашивал он себя. – Если она не оглянется, пока судно не минует маяк Лайм-Рока, я вернусь в дом».

Судно медленно рассекало волны. Оно прошло мимо Лайм-Рока, миновало домик Иды Льюис и башню, в которой горел огонь маяка. Арчер подождал, пока между последним рифом острова и кормой судна не образовалась широкая полоса сверкающей водной глади, но фигура в беседке так и не оглянулась.

И он стал взбираться вверх на береговой откос.

— Жаль, что ты не нашел Эллен, мне хотелось бы ее повидать, – сказала Мэй, когда в сумерках они ехали в экипаже. – Но, наверно, ей это было бы безразлично – она словно переменилась.

— Переменилась? – эхом откликнулся муж ровным голосом, не отводя взгляда от прядавших ушами пони.

— Да, равнодушна к друзьям, хочу я сказать, оставила Нью-Йорк и свой дом и проводит время в такой странной компании. Воображаю, как ужасно неловко чувствует она себя у этих Бленкеров! Она говорит, что делает это, оберегая Медору от безрассудств, чтобы предотвратить ее замужество за кем-нибудь из этих ужасных людей. Но иногда мне кажется, что с нами ей попросту скучно.

Арчер не ответил, и она сказала с некоторой суровостью, которую до этого он никогда не замечал в ее искренней звонкой речи:

— В конце концов, я начинаю даже думать, не лучше бы ей было оставаться с мужем.

Арчер расхохотался

— Святая простота! – воскликнул он и, когда она повернулась к нему, нахмуренная и озадаченная, и добавил: – Не замечал за тобой раньше такой жестокости!

— Жестокости?

— Ну… как говорят, наблюдать корчи грешников в аду – излюбленное занятие ангелов, но думаю, что даже и они не считают, что в аду людям лучше!

— Жаль, что в свое время она вышла замуж за границей, – сказала Мэй. Вот так же спокойно и невозмутимо ее мать воспринимала сумасбродства мистера Уэлланда, и Арчер почувствовал, как отныне он переводится в категорию неразумных мужей.

Они проехали по Бельвю-авеню и свернули в проулок между двумя увенчанными чугунными фонарями деревянными воротными столбами, что означало скорое приближение к вилле Уэлландов. Там в окнах уже светились огни, и когда экипаж остановился, Арчер различил фигуру тестя, мерившего шагами гостиную в точности так, как и представлял себе Арчер – с часами в руке и лицом, выражавшим сдержанное страдание, – такое выражение, как он давно понял, всегда оказывалось более эффективным, нежели гнев.

Входя вслед за женой в холл, молодой человек обратил внимание на странную перемену своего настроения. Обычно роскошь дома Уэлландов, насыщенность всей его атмосферы мелочным соблюдением всевозможных ритуалов и требований действовали на него как наркотик. Тяжелые ковры, предупредительная прислуга, неукоснительное тиканье хорошо отлаженных дисциплинированных часов, постоянно обновляемая груда визиток и приглашений на столе в холле – вся эта тираническая цепь мелочей, связующая каждый час со следующим часом, а каждого из обитателей дома друг с другом, делала всякое иное, менее изобильное, менее регламентированное существование шатким, рискованным и как бы нереальным. Теперь же нереальным, несообразным стали для него и дом Уэлландов, и та жизнь, какую предстояло ему здесь вести, в то время как короткая сцена на берегу, когда он стоял в нерешительности на полпути к причалу, казалась ему такой близкой и родственной, как ток крови в его жилах.