Книга Лорна Дун, страница 254 – Ричард Додридж Блэкмор

— Ну что вы, — возразил я, — разве ж это много? И вовсе не весь день, мадам, вы уж извините. Кружечку за завтраком, пару в полдень, ну, и еще парочку в обед. Потом перерыв до полдника. За ужином, конечно, можно позволить себе расслабиться и выпить кружек восемь. Или даже десять. Я думаю, в этом никто себе не откажет.

— Наверное, ты прав, — поморщилась хозяйка. — Только мне этого не понять. Как вы любите говорить — «помогает делу», и этой фразой готовы оправдать что угодно.

— И сейчас поможет! — уверенно произнес я, потому что пиво было моим любимым напитком. — Я уверен, вот увидите. Думаю, все мужское население меня поддержит.

— Ну, хорошо, — улыбнулась итальянка. — Раз уж от пива ты вырос такой большой, придется мне и детей к нему приучать. Самой-то мне, наверное, уже поздновато начинать. Но уж очень неприятный у него запах!

Я рассказываю все это лишь для того, чтобы вы поняли, какие занудливые и противные могут быть иностранцы. Сами они могут сколько угодно хлебать своего вина, называя его то кларет, то бордо, то еще Бог весть как, да только толку от него мало. Сплошная кислятина, как испорченный сидр, процеженный через грязную тряпку. Впрочем, так им и надо. Видимо, Господь решил их таким образом за что-то наказать и лишил удовольствия наслаждаться пивом. Но ладно, если бы они его пили у себя на родине и помалкивали. Так нет же! Они везут эту дрянь сюда (исключение составляют только португальские вина, разумеется) и ставят цену в десять раз дороже нашего домашнего эля! Вот ведь времена настали!

Хозяйку звали Бенита Одам (она взяла фамилию своего мужа-гончара Джона Одама). Она провела меня в небольшую комнату, где стоял стол и два стула, и уселась на трехногий табурет, внимательно изучая меня все это время. Бенита имела на это право, и я, будучи на этот раз одетым, уже ничуть не смущался. Я не стану повторять, что именно она сказала по поводу моей внешности, потому что такая похвала больше подошла бы борову в базарный день. Но произнесено это было с такой гордостью, словно этот боров принадлежал ей. Потом она поинтересовалась, прошли ли синяки на моей груди и спине с той поры.

Я не хотел говорить о себе (хотя в другое время это, возможно, доставило бы мне большое удовольствие), а сразу перешел к событиям той самой ужасной ночи, когда Бенита подъехала с госпожой и детьми к морю. Поначалу итальянка была немногословной — уж очень больно было ей вспоминать об этой трагедии. Но я постепенно разговорил ее, описывая внешность и мальчика, и девочки. Сердце ее растаяло, и я уже не сердился на нее. Она повторила все то, что говорила господину Стиклзу, но только гораздо подробнее, поскольку я сам видел и ее хозяйку, и обоих детей. И так как она почувствовала, что я заинтересовался девочкой, она более тщательно описывала все то, что было с ней связано.

— А вы бы сейчас ее узнали? — неожиданно спросил я, растроганный ее рассказами о пятилетней красавице. — Ведь теперь она взрослая девушка. Вы считаете, что узнали бы ее?

— Думаю, да, — кивнула Бенита. — Хотя трудно говорить, не видя человека. Но глаза ее забыть невозможно. Я наверняка узнала бы ее. Бедное дитя! Потом прошел слух, что ее сожрали людоеды. Что за чудовища живут в этой стране! Все время им подавай мясо, мясо, мясо…