Книга Обратная сторона долга, страница 49 – Наталья Барикова

— Алекс, а что происходит сегодня с Габриелем? Я не могу понять, он какой-то грустный, что ли.

Алекс посмотрел на друга и проговорил:

— Сегодня ровно два года, как он потерял семью, поэтому, — грустно ответил Алекс, очевидно вспоминая и свою жену.

— А как это случилось? Я никогда его не спрашивала.

— Это больная тема для него, он никогда не говорит об этом. Знаю только, что его жена и дети в Германию возвращались в начале самой войны, а поскольку автомобиль был правительственный, где-то под Польшей на них напали и вырезали всех до единого. Мы тогда в Берлине были. Не знаю, как он пережил вообще такое. А потом война, фронт, смерти вокруг, он другой стал.

— Вы давно дружите?

— Да, наши родители тоже дружили, мы с ним с самых пеленок вместе.

Я кивнула и осталась довольна тем, что хотя бы понимаю, что сейчас происходит с немцем. Посмотрев в его сторону, я увидела, что он изучающе наблюдает за нами. Он все понимал, он видел эту незримую симпатию между своей любовницей и лучшим другом. И, словно ему была неприятна картина, представшая перед ним, он презрительно скривив губы и надпив вино из бокала, отвел свой взгляд. Танец закончился и я вернулась к Габриелю.

— Пойдем со мной, — сказала я ему, потянув за рукав.

— Куда? — не смотря на меня спросил он, гася сигарету.

— Да пойдем, не съем я тебя, — с насмешкой проговорила я.

— Ох, так ли это? Русские женщины очень кровожадны, — сухо сказал Габриель, но все же проследовал за мной.

Выйдя из зала, я повела его по длинному коридору, который вел к лестнице на крышу. Скинув с себя туфли и взглядом показывая ему, чтоб лез за мной, босиком стала подниматься наверх. Приподняв люк, я выползла на крышу здания и со смехом наблюдала за немцем, который скривился от вида пыли и грязи, которой было все укрыто, сказала:

— Ты чего, на крышу в жизни никогда не залазил?

— В парадной одежде нет.

— Ой, да брось ты, одежда это всего лишь тряпка, ты на красоту посмотри, — прошептала я, указывая на багряный закат солнца за далекими, еще голыми деревьями, которые словно стражи стояли на горизонте.

Габриель, накинув мне на плечи свой китель, как обычно с насмешкой произнес:

— Холодно, застудишь еще свою спину. Чем тогда вертеть будешь перед рейхскомиссаром?

— Да прекрати ты уже! Ты смотри лучше, — произнесла я, улыбаясь и кутаясь в пахнущую его мужским запахом одежду. — Когда я потеряла родных, то залазила на крышу самого высокого дома и кричала, со всех сил кричала, до изнеможения.

Я, конечно, не уточнила, что такому виду психологической разгрузки меня научила Аида Львовна в разведшколе.

— И что, становилось легче?

— Легче.

Немец только фыркнул.

— Нет, правда, ты попробуй. Вот так, — сказала я и заорала во все горло что есть мочи.

— Слушай, ну я знал, что ты сумасшедшая, но не думал, что настолько, — усмехнулся он.

Я взяла его за руку и, легонько подтолкнув к краю крыши и сделав пару шагов назад, сказала:

— Давай, Габриель, кричи.

Он постоял, немного поколебался и издал крик, наполненный томящейся где-то глубоко внутри болью, которая, я знала по себе, может держать стальными тисками и не давать спокойно жить и свободно дышать. Спустя мгновение он замолчал, тяжело дыша. Холодный ветер развивал его модно подстриженные волосы, но он словно не чувствовал его. Он смотрел куда-то далеко, или высоко, как будто в надежде, что его услышат те, кто теперь там, в мерцающей синеве безмолвного неба.