Книга Короткие смешные рассказы о жизни 1, страница 36 – Татьяна Попова, Геннадий Авласенко, Нина Левина, и др.

И Михалыч снова расхохотался – так громоподобно, что внизу, в терапевтическом отделении, у пациентов подскочило давление.

— Иван Иваныч еще не заходил? – спросил Андрей у ординаторской.

Коллеги слаженно помотали головами. Столкновение титанов еще не состоялось.

Состоялось оно на ближайшей пятиминутке.

— Алексей Михайлович, – в ответ на очередную тираду бывшего военврача поморщился завотделением. – У нас тут так не принято.

— Чего?! – громыхнул Михалыч. – Иваныч, ты не стесняйся, говори. А то я в чужой, б…, монастырь, да со своим уставом. А устав у меня – караульной службы! Га-га-га!

Сам пошутил и тут же сам расхохотался.

Иван Иванович слегка покраснел и принялся долго и нудно объяснять про субординацию, про обращение по имени-отчеству, про недопустимость нецензурных выражений.

Михалыч слушал минут двадцать с очень серьезным лицом, кивал. А потом громыхнул:

— Все понял, Иваныч! Постараюсь, чтоб больше такой х… не было!

И вправду затих слегка. Заменил в своей речи откровенно матерные слова на созвучные. К коллегам стал обращаться по имени-отчеству, но в своей манере.

— Анька, мать, Сергеевна, жеваный крот! Какого топинамбура Семенов из третьей палаты еще не побрит? У него операция сейчас!

И не придерешься. Все цензурно и по имени-отчеству. А то, что многострадальные склянки с физраствором в шкафах дзынькают, так это не его проблемы!

Иван Иванович честно старался. Ходил за Михалычем шаг в шаг, делал ему замечания. Михалыч выкатывал глаза почище царского унтера, вытягивался по струнке перед начальством и гаркал:

— Виноват-дурак-исправлюсь!

И шел работать. Работал он, кстати, отлично. Опыт у бывшего десантника оказался нешуточный, но уж очень специализированный. Вскоре хирурги всех пациентов с колотыми-резаными ранами старались передать Михалычу. В этом направлении он творил настоящие чудеса. А дежурить с ним ночью было одно удовольствие. Любой нетрезвый пациент, разоравшийся на медсестру, удостаивался короткой рубленой фразы от военврача. И тут же затихал. А особо непонятливым Михалыч подносил к носу пудовый кулак.

— Чуешь, чем пахнет, с-сударь?!

Буяны чуяли. И затихали.

Иван Иванович старался. Исправлял, уговаривал, делал замечания. Пробовал избавиться от шумного подчиненного, но ему погрозили пальцем действительно с самых верхов, и завотделением погрустнел.

Сдался он совсем недавно. А случилось это так.

Поступил в отделение студент с холециститом. Обычный студент, третий курс столичного универа. Худой, длинный, костлявый. Вот только черный, как битум. Андрей таких черных не видел никогда. Уилл Смит с Майком Тайсоном по сравнению с этим студентом – белокурые шведы. Тот – настоящий, чернющий, из самой Танзании.

И вот на обходе в палате с вновь поступившим хирург Сергей Станиславович докладывает заведующему:

— Вчера в семнадцать ноль-ноль в приемное с диагнозом «острый холецистит под вопросом» поступил негр Юсуф Тинубу, студент третьего курса…

— Сергей Станиславович, – тут же перебил его заведующий. – Ну как так можно?

— Что? – поднял голову от бумаг хирург.

— Ну что это за выражение – «негр»? Надо как-то корректнее. Гражданин Танзании, к примеру. Или африканец. Разве вы не знаете, что у них там это обидное слово?

Сергей Станиславович посмотрел на Юсуфа Тинубу. Юсуф Тинубу посмотрел на Сергея Станиславовича. Он сам офигел от того, что у него на родине «негр» – это обидное слово. Но если белый бвана так говорит, то, наверное, так и есть. Впрочем, ему, Юсуфу, пофиг. У него живот болит.