Книга Тигриный лог, страница 222 – Юлия Чеснокова

Давя безжизненное рыдание, я шмыгнула носом. Я могу уйти, когда захочу, да. У меня приоритет перед остальными, я свободна и не прикреплена к этому месту, о чем очень жалею весь последний месяц с тех пор, как привыкла к здешнему обитанию. Но оно было с Джином… он был всегда рядом, заступался, защищал, помогал и поддерживал. В отличие ото всех остальных, о которых вечно хотелось позаботиться мне, Джин был тем, что излучал силу и спокойствие. И Хенсок говорит, что он недостаточно силен?!

— Вы неправы, — горько упрекнула я старика. — Джин сильнее многих… половина мальчишек здесь разбита и сломана своими судьбами, а он… он пережил многое, но не стал беспросветным страдальцем. Он стал выше проблем и научился быть счастливым даже после разочарований. Он поддался соблазну не по слабости, а сознательно…

— Я разве сказал, что он слаб? — Хенсок заблестел знакомой мне улыбочкой. — Я сказал, что дело в том, насколько силен соблазняемый, — он приблизился ко мне на пару шагов. — Разумеется, не пробуя и не прикасаясь к порочному, легко быть святым, не так ли? А вот попробовав удовольствие не утонуть в нем — это совсем другое. Здесь нужно не меньше выдержки. Не поддаться искушениям Дьявола — это не значит, что ты победил его. Это не значит не перейти на его сторону. Есть одна притча о том, как священник и… жрица любви, — тактично обозвал проститутку Хенсок, — Умерев, попали в рай и ад. Но в ад попал священник, а она — в рай. Они изумились, обнаружив такое положение вещей, и попросили объяснить им это. Дело оказалось в том, что всю свою жизнь, не пробуя ничего греховного, священник, живя напротив публичного дома, мечтал отведать любовных утех, мечтал о той жизни, которую ведут те мужчины, что заходят в двери на противоположной стороне улицы. Похоть отвлекала его от молитв и часто он ловил себя на том, что завидует распутникам. В то же время, купающаяся в вине и разврате жрица любви, даже во время исполнения своего ремесла, каялась и стыдилась того, как зарабатывает на жизнь. Она плакала, когда оставалась в одиночестве, о том, что никогда не будет достойна ничего святого и восхищалась священником напротив. Она признавала свою порочность и желала искупить её хоть как-нибудь, а священник гордился своей святостью и считал, что его поведение — верх совершенства, — Хенсок возвел свои глаза на моё лицо, ища, поняла ли я его сказ? — Не всё однозначно в этом мире, Хо.

— Так, вы простите Джина? — Я уловила именно такие перспективы в басне.

— Лично я на него и не обижался, — хохотнул Хенсок. — Но из монастыря он всё равно уйдёт.

— Почему? — вот теперь я точно не поняла, к чему было рассказанное эзоповым языком нравоучение.

— Потому что, — потрепав за щеку, настоятель похлопал меня по голове. Слезы высохли от его милой фамильярности. — Ступай, тебе ещё мыть за всеми посуду.

— Но…

— Ступай! — велел Хенсок и, взяв какую-то книгу с полки, уселся за стол.

Но я пошла не на кухню, а к общежитию, где надеялась найти Джина. Все ребята были на занятиях, так что ни на кого лишнего не наткнусь. Вспомнив дверь его комнаты, я отворила её без стука. Не до официоза было, честно слово! Парень складывал хакама по всем правилам, складочка к складке, уже переодевшись в голубые джинсы. Наверху болталась расстегнутая монастырская рубашка, незаправленная ни во что, концами едва не достигавшая колен. Заметив меня, Джин прекратил свои сборы и, выпрямившись, упер руки в бока. Мы посмотрели в глаза друг другу.