Книга Ост-Индский вояж, страница 141 – Константин Волошин

Сафрон продиктовал послание, перечитал его, с трудом разбирая слова и буквы. Подумал немного и стал неторопливо связывать Хаттону руки и ноги.

— Зачем это? — спросил в ужасе тот.

— Мне же надо отослать эту бумажку в факторию. Для этого нужен мальчишка и времени понадобится много. Безопасность, сэр!

Связанного и с заткнутым ртом, Сафрон оставил Хаттона лежать, а сам пошёл искать курьера. Это было делом нетрудным. Мальчишка получил пенс и убежал, спеша получить ещё три по исполнении задания.

Ждать пришлось долго. Лишь под дождём слуга Хаттона появился в переулке, где его поджидал Сафрон, выглядывавший временами из кустов. Казак подал сигнал Хаттону и тот позвал слугу, заранее освобождённый от тряпки во рту, А Сафрон следил поблизости, сторожа и слугу и самого Хаттона, которые могли попытаться убежать. Он помнил записку и надеялся, что им ничего не удастся сделать. К тому же Сафрон, пропустив слугу, сам приблизился шагов на десять к месту лёжки Хаттона и мог даже слышать разговор и возню, если она возникнет.

Шум дождя всё заглушал, переулок был пуст, а в кустах явно происходило что-то не по плану. Сафрон скакнул к ним и вовремя — слуга уже перерезал шнурок на руках Хаттона и готовился сделать то же самое на ногах. Ударом ноги Сафрон свалил старенького слугу, подобрал нож и подступил к Хаттону. Тот с ужасом взирал на своего врага, ожидая самого худшего.

— Юлишь, сэр? — зловеще спросил Сафрон. — Жалко стало денег? Тогда я тебя не пожалею, — казак с исказившимся лицом ударил слугу ножом в шею и струя крови тут же смешалась с потоками дождя. — Прости, но я не могу больше доверять тебе.

Сафрон ударил Хаттона ногой в подбородок, свалил его и тоже вскрыл артерию. Наклонился в уже темнеющем воздухе и обшарил карманы слуги и Хаттона. Забрал мешочек с монетами и огляделся. Дождь поливал, ветер усиливался, и у Сафрона появилась возможность незаметно покинуть место преступления.

Домой вернулся в подавленном состоянии и ничего не ответил на немой вопрос Панарады. Переоделся в сухое и лёг на топчан, отказавшись от еды. Было противно на душе, даже боязно. Могли легко установить, с кем Хаттон встретился в том переулке. Но думать об этом не хотелось. Его бил озноб.

На следующий день Сафрон почувствовал, что серьёзно заболевает. Его немного трясло, он кутался под одеялами, потом его ошпаривал жар, и Панарада с беспокойством следила, как он страдает. В одно из просветов, Сафрон сказал:

— Будут спрашивать обо мне, скажи, что начал болеть, как лодка опрокинулась, но только сейчас болезнь стала сильной. — Он передохнул. — Вот кошель с деньгами. Спрячь и никому не говори о них. О других можешь и сказать.

Он отвалился на подушку, обессилив и покрывшись обильным потом.

Как в тумане ощущал, что с ним кто-то говорил, что-то над ним делали, но все это проходило мимо него в полусознании. Лишь две недели спустя Панарада рассказала, что и как было за эти дни.

— Значит, приходили из фактории? — спрашивал он без особого интереса. — И лекаря присылали? Чудно всё же! И что сказали?

— Что у тебя лихорадка, но странная. Я ничего не понимала, что они говорили. Но вспоминали Хаттона. К чему это?

— А что ты на это говорила?

— Что я о нем ничего не знаю. Мне было стыдно даже слышать его имя. Мы, вроде бы даже совсем незнакомы были, хотя они меня, конечно, видели с ним в фактории.