Книга Верхние и нижние, страница 90 – Галина Калинкина

— Пошло, да?

— И грубо.

— Кроваво.

— Виниться за их грехи не собираюсь. То не мой ужас. Я отодвинулся.

— Вы когда-то говорили, ответственность за одного себя – уже большое, трудное дело.

— Запомнили?

— Запомнила.

— Иногда даже прошлая жизнь, при царе, на какого мы все роптали, представляется мне не узнанным счастьем.

— Упущенным?

— Не открытым. Тут как-то дома целый вечер просидел, держа погоны в кулаке. Вспомнилась разудалая кадетская жизнь в Красных казармах училища.

— Ой, выпала луна с неба в реку. Вот и потонула, смотрите.

— Выплыла.

— А вы были там счастливы?

— Как вам сказать… Еда казённая, бельё солдатское, железная кровать с соломенным матрацем. Муштра. Редкие увольнительные домой. Но что-то такое там было… трогательное… объединяющее… нужное даже мне – человеку-одиночке. Я раньше одним скепсисом жил, нынче живу удивлением, восхищением. Вот Господь создал непознаваемый мир. А мы с Глебом механические качели устроить не сумели. Простите мне многословность. Давно не разговаривал.

— Как же это?

— Не с кем. Мне кажется, человек нынче боится слышать самого себя. Отравление словом. С напарником Николаем поговорил бы по душам, да мы в разные смены, едва успеваем перемолвиться. Много ездить приходится, много обходить ногами.

— Олег Львович, а у вас размер какой?

— Какой размер?

— Ноги вашей.

— А, обуви… Сорок четыре. И калош я не ношу, даже мелких.

Ртищев улыбнулся в темноте. Агния и не заметила, и не вспомнила.

— Послушайте, возьмите у меня пару стелек. Они ровно сорок четыре.

Над ними на углу сох одуванчик электрического фонаря, чьим ярким светом недавно так гордились жители углового дома. Над тёмным фонарём – луна, которая, кажется, больше никогда не будет опереточной, а станет мрачным глазом циклопа. За луной иллюминируют эпсилон Алиот и двойная Дубхе, входящие в созвездие из семи звёзд, вставших над семью холмами.

Своим долгим отсутствием и поздним приходом Огонёк вызвала дома переполох. Её выходили встречать Грибов с Глебом попеременно. Отец обрадовался благополучному возвращению дочери и скрылся за дверью кабинета. Тётка наградила недовольством и обычными «кошмар» да «ужас», Манечка причитала, хлопоча: «Серденько моё, куда пропали, да лучше я в те хвосты встану… Да что принесли-то? Масло иде же?! Вот посылай их…» Добычу дня Макрина Фелицатовна и Маня не оценили. А когда услышали цену мылу и сахару, то и вовсе запричитали: «Ещё недавно фунт мяса стоил девятнадцать копеек!» – «А теперь банка ваксы по три рубля!» Перегнувшись через перила, наверх кликала Тася, затрудняясь спуститься. Из залы вдогонку звали пить чай с самодельной грушевой пастилою и рябиновым мармеладом. Агнии хотелось долго-долго подниматься по лестнице: лестница – это всегда пауза между тем, что было и что будет, между низом и верхом. Как странно разошлись, не сговорившись о встрече. Ничего, люди говорят глазами. Даже если снова на годы расстались, чувствовалось, что-то настоящее с ними происходит, что-то важное. Кажется, они с Ртищевым одинаково ощущают несправедливость нового времени, которое вышло с победой на волне борьбы с видимой несправедливостью старого мира.

Если б согласилась доехать до дома на мотоциклетке, уселась бы сзади, обняла бы тугую спину и не расцепила бы уже рук. Так близко напряжение его плеч, стана, мужской силы, когда склонился и ставил свою железную машину в ограде, – та близость нарушила её внутреннее спокойствие. В госпитале приходилось видеть много тел молодых мужчин, раненых и калечных. И все они лишены исходной красоты, а полны повреждённой. Её первое знакомство с мужским телом проходило в операционной, где нет места стыду и смущению перед обнажённостью, перед наготою мышц груди, бёдер и паха, перед непривычным взгляду густым волосяным покровом, перед резким запахом пота, перед слабостью сильных существ, перед гримасами боли, бессилием слёз.