Книга Верхние и нижние, страница 23 – Галина Калинкина

А Ртищев не просто так к нашему семейству прибился – в том есть загвоздка: не Лампы ли происки, не ею ли приставлен? Глебка в него влюблён. Фантазёры. Утопики. Всё мечтают об идеальном мире. Впрочем, малец наш влюблён во всех сразу: и в истопника, и в Огонька, и в сестру свою, да и в меня тоже. Но Олег Львович его изобретательность направляет и ведёт с ним философские беседы. Намедни слышал их разговор под окном кабинета. Сетовал Ртищев, что мыслителя нынче не любят, мечтатель человечеству не нужен. Вот объявился когда-то миру Нансен – любитель путешествий, прогремело его имя, разведал он движение полярного льда, пересёк на лыжах ледяной щит Гренландии, стал норвежским посланником в Лондоне и постепенно завладел всеобщим вниманием. А о нашем, российском исследователе-географе Эдуарде Васильевиче Толле вовсе никто не знает. Человек Землю Санникова видел, в экспедиции ходил на Святой Нос, на Новую Сибирь. Одного чествуют в каждом порту – другого скептически называют североманом и забывают погребённым подо льдами. Но такие индивидуумы штучны. И теперь, мол, все щами да пирогами живут и первенство отдают не человеку на лыжах, а человеку с ружьём, стрелку, солдату-завоевателю. А восхищение миром утеряно.

И как тут не согласиться. Хотя сам Олег Львович – неплохой стрелок, Илюшку осенней охотой обошёл в поживе. Боксирует хорошо. А меня обогнал на турнике. На мои ежедневные обливания смотрит скептически – воды холодной не переносит. Хотя сам он из «соколов», участник общества «Русский сокол»^[1], что, кажется, раздражает его патроншу, поскольку секретарь её регулярно отлучается на занятия фехтованием и боксом.

Так вот, явился ко мне Вещий Портфель с поручением. Удумала Евлампия Пална новое безобразие – арендовать ручей. Некто Кузмин из столицы ставит «Венецианских безумцев». Ранее меня уверили, что действо будет проходить в Народном театре на Введенской, ну а у них, мол, в Большом доме идут лишь репетиции. Так теперь наша эксцентричная особа через секретаря просит разрешения репетировать на спуске сада, подразумевая под ручьем Хапиловки венецианский Гранд-канал. Затевает строить декорации в виде моста, а кучера моего Гермогена нарядить гондольером. Любопытно, Илюша тоже драпируется?

Меня в подобный балаган втягивать понапрасну, я-то пока не безумец. Война идёт, а они лицедейничают. Впрочем, и вся Москва развлекается, и, говорят, столица так же – погоревали, свыклись и отстранились. Дамы света перестали собирать благотворительные базары, подштанники на армию закупать и писать открытки в окопы. А у подросшей за годы войны молодёжи всё-то с подвывертом: они от фронтов отстранились, не мы, мол, ту войну затевали. Лампе интереснее, к примеру, провести духовой оркестр по кварталу. Сыграть маршевые песни – дело хорошее. Так под конец оркестрик её переходит на коверканье, кривлянье и какофонию. И собирает вокруг себя столько зевак, что всю улицу запрудят, движение останавливая. Им даже неважно одобрение публики. Просто выхлопа ищут, шума, бардака, хаоса. И потом, хохоча, корчась, доморощенные сатиры, пищащие гуттаперчевые чёртики три дня обсуждают бледные лица городовых. Пощёчина миру и общественному вкусу – их кредо. Да как бы самим от мира в рожу не получить. Расплата за юродство, за сомнамбулическое призывание «перемен, перемен» неминуемо с теми переменами и придёт.