Онлайн книга «Верхние и нижние»
|
На службе бывало зябко и одиноко, бывало стыдно, когда не мог на кавалерийских занятиях с первого раза взять препятствие. Команда «Перемена направления на барьер. Ма-ааа-рш!» выводила из равновесия, хорошо, не выбивала из седла. Наведывался в конюшни, прикармливал объезженного жеребца, слушал подсказки конюшего, тёртого мужика из вологодских. Добился своего, и потом мускулистый жеребец исполнял кабриоль на спор, за что, впрочем, попало от воспитателя – кто-то донёс. Зато запросто получались упражнения на гимнастических снарядах: кольцах, брусьях и прыжки через коня с ручками – тот конь ему подчинялся. К гимнастике приучил отец, одно время состоявший в обществе «Русского сокольства». Да, в училище бывало стыдно, голодно, бывало и холодно, морозили руки и ноги на зимних манёврах. Теперь понимаешь, те два года на одной мальчишеской дикости, дерзости и лихости вынес: всё нипочём, вы – испытываете, я – сопротивляюсь. Тяга к преодолению. Природное упрямство, необходимость доказать, выносливость сулили крепкость и закаляли, давали взлёт и силу духа выдать родителям окончательное: в военных не останусь. Мысли про холод заставили пробудиться. А ведь только что снился вороной конь с обозначенными на лоснящихся боках внутренностями. Лектор обрисовывал органы белым мелом и разъяснял юнкерам, как нужно учитывать в езде строение лошади. Дрёма ушла, почувствовал, как затекла спина, налилась тяжестью поясница от сидения на карнизе. Холодно, почему здесь так холодно? И окончательно проснулся. Он – на плацу, августовские ночи полны печальной прохлады. Терзает мысль: что же дальше? Рядом через спящих пробираются, с остановками на горячий спор, громко разговаривающие солдаты-часовые. У одного в руках велосипедный карбидный фонарь, у другого – железнодорожный, под стеклом и с высокой ручкой. Фонари горят, но в слабеющей ночи уже полутьмы не освещают, бледнея в воздухе. Один другому зло: — Язык себе откуси. Его напарник, без остановки почёсываясь, словно от крапивных укусов: — Платоныч, отдай, да и в расчёте. — Отстань, грю те. Укуси себе за язык. — Да не виноват я. Глянь, развалились тута, шушваль… ну вывалилось… как не подобрать? Вертай взад. — Не канючь! Вспомнились училищные нижние чины – барабанщики, горнисты, повара, конюхи, уборщики, швейцары, натиральщики паркетных полов, вечно пахнущие смолянистой мастикой, – их уважительно-ласковое юнкерам: «ваше благородие», «вашество». И в ответ: «Братец, не в службу, а в дружбу…» За два года несения службы Ртищеву дважды выпадала честь быть дежурным по училищу и здороваться с тысячей юнкеров – сердце заходилось. Самому тогда всего восемнадцать-девятнадцать – признаваться себе в восторге не желал. Сейчас он старше, но мудрее ли? Всё-таки есть необъяснимая странность в том гене завоевателя, что встроен почти в каждого человека мужского пола. Ген вояки. Иной раз ратник понимает мозгами, логикой выстраивает ошибочность своего выступления, но он уже втянут в бой, в азарт драки, и рацио его отмирает. Ему по нраву жизнь в полях и окопах, кочевье, грубое мужское сборище, обновление животного инстинкта, замершего в городской мирной жизни. Ему сладок и терпок запах чужой крови. А приведи его в чувство, встряхни его Бог, уложи на больничную койку, тут он в девяноста девяти случаях из ста приходит в себя, слышит запах своей крови, какой ни с чем другим не спутать. Удивляется, чего это нёсся с томагавком по тропе войны. А теперь вот томагавк взять нечем и санитарная нянька кормит его с ложечки, подставив ледяную утку под задницу… |