Книга Верхние и нижние, страница 122 – Галина Калинкина

Неподалёку слышались давно знакомые слова, кто-то напевал вполголоса, явно не желая привлекать внимания караула:

Если усесться или улечься на булыжник с портпледом под головою, то люди сливаются в общую массу из френчей, пиджаков и сапог, начищенных, с высокими голенищами. Синие погоны мелькнули, красные, белые картузы скобелевских унтеров, золотые пуговицы, георгиевская лента без креста, знак корниловцев, канты, выпушки, золотые шнуры аксельбантов. Картузы, шляпы, пиджаки, френчи, шаровары, австрийские ботинки, американские парусиновые штиблеты без шнурков. И сапоги, сапоги, сапоги. Люди, люди.

Юнкера раньше ходили «на север» – уборные дверями глядели на север. Сейчас там двери распахнуты, но и сюда нет свободного доступа, сперва отстой своё. В два часа ночи внезапный крик:

— Хлеб подвезли!

Кто кричал, задержанные или солдаты, не понять. Раздали не всем, кто-то спал беспробудно, да и раздача не организована. Похватали. Кому-то досталось по одной четвёртой фунта, кому-то лишь осьмушка. На всех не хватало. У ворот сменился караул, донеслась его перекличка.

Ртищеву не спалось. Ему казалось, каре плаца заполнено до отказа лежащими, сидящими, бродящими. А когда здесь проводились плац-парадные выходы всего училища, то собиралось тысяча двести юнкеров – восемь рот по сто пятьдесят человек плюс командование. Но никогда не случалось такой толчеи – сколько же тут душ?!

Он знал, в левом углу каре есть неприметное с ходу крылечко службы каптенармуса, там справа и слева от двери широкие карнизы окон, на которых строго запрещалось сидеть, но юнкера иногда сидели, ожидая выдачи казённого обмундирования. Ртищев пробрался сюда; крылечко, как можно бы догадаться, занято – облеплено телами спящих на ступенях, сидящих на низких перилах. Два удобнейших карниза оставались свободными, никем не примеченные в темноте. Один из карнизов он и занял, подтянувшись за оконные прутья, подложив под спину портплед, а согнутыми ногами упёршись в откос оконного проёма. Железная казарменная кровать с соломенным матрацем и байковым серым одеялом казалась сейчас райским ложем. Он предполагал спать в собственной комнате в своей постели, а теперь мостится на карниз. Мысль о матери и сёстрах огорчила. Назавтра его черёд заступать на смену на бедемаровской станции. Но ни на том, ни на другом он не сосредоточился. Властно, требовательно занимали голову другие мысли – воспоминания о днях юнкерства. Собственно, когда утром он добирался сюда на регистрацию, прекрасно понимал, куда идёт, не испытывая ностальгии. Но и не предполагал, что на сколько-нибудь долгое время задержится в стенах училища. И вот теперь ночь, звёзды, плен и неизвестность. «Когда нас поведут расстреливать, так налегке, без кандалов…» – вспомнилась песня их полуроты.

Впервые Ртищев увидел стены Алексеевского училища на сборах для экзаменационной репетиции. Тогда казалось, почти половина плаца заполнена студентами, гимназистами и реалистами. Он успешно сдал вступительные и был прикомандирован к младшему курсу. Старшекурсники – «господа старшие», как их тут звали, – поставили в известность: новички до присяги называются шпаками, после присяги козерогами. Перед присягой есть традиция хоронить условного «шпака». Все юнкера Алексеевского училища, и старшие, и младшие, – «алексепупы». «Александроны», юнкера Александровского училища на Знаменке, – враги «алексепупам». «Алексепупы» побивали «александронов» как по строевой, так и по стрелковой подготовке. С состязательных стрельб Алексеевское училище уводило к себе в лагерь оркестр Александровского как победитель. И москвичи по уличным песням понимали, кто победитель, кто побеждённый. Тверские юнкера, частые гости в Москве – друзья московцам: и тем, и другим. Но у Алексеевского с Тверским крепче дружба.