Книга Верхние и нижние, страница 102 – Галина Калинкина

Мотоциклетки у напарников попеременно ломались, их упорно чинили, мастеря в кустарных условиях механические детали, – без транспорта не преодолеть лесного массива и города. Но иногда обе машины вставали из-за перебоев с топливом, когда бензин в вёдрах не подвезли и не забрали пустую тару, собранную напарниками в высокие жестяные башни. Странно, раньше бензин возили в бидонах, теперь бидоны исчезли напрочь.

Урванцев всё повторял, что работа сейсмологом и метеорологом для него временная, он ждал невесту из Нижнего и назначение от Геолкома ВСНХ, а потом в новой столице не задержится, уедет изучать русский Север. Это он придумал искать живицу, смола стала большим подспорьем в добывании пропитания и даже валютой, хотя бы и при поиске левого бензина для мотоциклеток. Если березовый сок с дерева можно собрать только ранней весною, то живицу – хоть весь год. Лес с начала великой войны не расчищен, заброшен, много сухостоя. Корабельных сосен не трогали, да и в Лосином их мало – тут всё больше смешанный набор: березняк, осинник, дубки, ели, много опушек, пустошей и гарей – бесхозность сказалась. Урванцев выбирал кондовую сосну, без сучков, делал подсечки коры ёлочкой, ставил берестяной приёмник. По желобкам начинала стекать живица, а в «усах» она накапливалась и, переполнив надрез, капала в берестяную воронку. Сперва смолистый сок течёт живо, после замедляется, и «ёлочка» темнеет, переставая сочиться через пару-тройку дней. Он и Ртищева научил подсечки делать. Живицу у них охотно принимали в аптечном пункте как ранозаживляющее средство. А с разными работягами происходил натуральный обмен живицы на что-то стоящее. Те расхваливали хвойную смолу как великое средство от паразитов. Стоит только бельё прокурить над горящими просмолёнными щепками, как всякая вошь с клопом повыведутся.

Передвигаясь от точки к точке с расставленными измерительными приборами, фиксируя данные, собирая живицу во флягу, Ртищев думал и думал о своих – матери и сёстрах – и о грибовской семье. Мать намерена от окружающего ужаса ехать к брату в Финляндию. Олег Львович не отговаривает, даже поддерживает. Жить без родины – это остаться без тверди, забраться в воздушный шар и зависнуть над землёю, не улететь и не приземлиться. Кувыркаться в воздухе не особо весело, надоест, захочется земного притяжения. Но даже учитывая такой вариант гравитации, материно решение ехать кажется ему верным. Так, может, спасутся его дворянки. А ему самому отшельничать. И какое ему дело до чужих, но вызревает желание убедить Грибовых, Максима Андреича и Илью Максимыча, ехать, ехать! Так, может, спасутся. Спасут. Спасёт.

Гермоген нынешним вечером решает трудную задачу. Утром выехал на коне с коляской, а вернулся пешком с хлыстом в руках. Ветра реквизировали на бедемаровской лесной станции. Туда получил он наряд третьего дня, выполнил три ездки со стройматериалами, четвёртую – с бензином в открытых вёдрах, откуда выплёскивалась вонючая жидкость. Он воспротивился, да сказали – вези, товарищ, будь сознательным. Отвёз, вернулся наряд закрыть. А пока закрывал в конторе, Ветра увели. Гермоген всполошился, благим матом заорал: «Цыгане, держи!» А ему говорят: «Товарищ, вернись в пролетарское сознание! Лошадь твою конфисковали в пользу молодой Советской Республики». «Да как же, – мечется Гермоген, в ноги кидается начальнику в полувоенном френче, – на учёте мы состоим, подрядились, исправно выполняем заданья: и при морге трудилися, и на стройке завода, и на лесопилке, и у вас тута… Ветер уж измождился весь – одни кости и кожа… фуражу-то с хрен, втустепь…» А ему «френч» отвечает мол: «Конь хозяина твоего будет накормлен досыта, поступает в распоряжение Геолкома и опытно-лесной дачи, выгул тут каков, не то что в городе, сам посуди». Никакие резоны Гермогена не приняты, выдали ему справку о реквизиции для предъявления «фуражной тройке» и домой отправили.