Книга Голое поле, страница 207 – Галина Калинкина

Союзники вербовали охотников в бразильские батальоны, потом в турецкие войска к паше Кемалю, потом и вовсе в Совдепию, куда фрахтовали корабли до Гурзуфа и Баку. Вербовку в страны Южной Америки командование корпуса как-то упустило, вероятно, по первости. И некоторые добровольцы отбыли из Галлиполи в Бразилию, о судьбе их в лагере так никто и не узнал. По лагерю распространилась молва, что нескольких записавшихся в армию турецкого паши генерал Кутепов самолично отлупцевал и сорвал погоны. Тому вопиющему факту нашлись очевидцы, но самих очевидцев никто не видел. Записавшиеся на рейд до Гурзуфа через двое суток вернулись ни с чем, они не оказались интересны ни одной стороне. Возвращенцы опасались заходить в лагерь, уезжали они «за чертополох» под свист. Все-таки несколько десятков офицеров и прапорщиков подрядились и убыли в Россию, рассчитывая на амнистию у большевиков. И об их судьбах в лагере тоже так никто и не узнал. Гарнизон с волнением следил за каждой волной вербовки.

Оказалось, что выезд из тесноты полуострова возможен. Оказалось, ты можешь где-то в иных краях приносить пользу. Оказалось, тебе готовы выписать паспортную книжку и предоставить место на корабле. Оказалось, «стоянию» на одном месте пришел конец. И когда в очередной раз французы предложили перспективу славянских стран – Болгарии и Сербии, а затем и католической Венгрии, желающие хлынули потоком, какой не остановить. В первые же месяцы вербовки из Галлиполи на «большую землю» перебрались более трех тысяч изгнанников. Волны слухов доносили вести о скорой кончине всего дела.

Русское «Голое поле» быстро пустело. Если прежде городок на берегу моря представлял собой нечто среднее между бивуаком и кочующим становьем, то в безукоризненной организации снятия лагеря отчетливо виделось, что уходящий с полуострова гарнизон остался частями регулярной армии, а не массой обезумевших беженцев. Уходили стойкие галлиполийцы во все стороны русского рассеяния. Долгие дни и ночи мечтали о «большой земле», каждый день отвоевывая у голого поля между скалами и морем клочок земли. И все же, когда рушится отлаженная жизнь, пускай временная, и ее становится жалко.

Командир корпуса Кутепов провожал каждый корабль, вероятно, намереваясь отплыть последним. Полковые священники, прошедшие все бои вместе с паствой, освящали отход. Уходящие войска дружно и со слезою в голосе пели «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром…» При прощании батальоны в белых гимнастерках шли шеренгами по восемь, вскинув винтовки «на руку». Под звуки маршей полковых оркестров поднимались на трап. Сердца щемило у всех: у отъезжающих и у остающихся. Расставание, разлука – одно из самых непереносимых чувств человеческому сердцу.

Тулубьев собрал офицерский саквояж загодя – единственный свой багаж. Письма, две смены белья, парадная форма, канадская кожаная безрукавка, манерка с французским коньяком – подарок Абу на прощание. Карточка Жени в нагрудном кармане. Нажитое имущество: вырезанные им деревянные ложки, глиняную посуду, стиральную доску, подушку с высушенными травами оставил Боричке Брусникину в наследство. Когда Инженерная рота сложила палатки и снялась с места, то на поле образовалась проплешина с вкопанными в землю деревянными койками, столиками, скамьями и завалинками. Остов прошедшей жизни. Брошенное стойбище. Хребет вымершего мамонта. Островок спасшихся в кораблекрушении, живых, но погибших для мира. Все их мебельные интерьеры, плетни, скамейки казались с расстояния поломанными деревянными игрушками, забытыми в большой песочнице. Горы вскрытых консервных банок будут позвякивать на ветру, оплакивая отплывающих.