Книга Голое поле, страница 147 – Галина Калинкина

Наверху в коридорной ярко пылали верхние лампы. Мелодия оборвалась. И трое военных, слушавшие игру в дверях гостиной, обернулись на шуршание юбок. Женя, раздосадовано закусив губу, шла прямо на них; расступились. Губы ее горели. Но увиденное заставило забыть об объяснении и поцелуе. Мокрые следы вели до ковра, на котором стоял рояль. За роялем сидел человек в грязных сапогах. К стене притулился комендант со связанными руками, сразу как-то убавивший в росте. Трое в бескозырках рыскали по полкам с книгами, потешаясь над названиями.

— «Вестник трезвости».

— «Картины изменений у пьяниц».

— «Пьянство и преступления».

Человек в грязных сапогах оглушительно хлопнул крышкой рояля и крутанулся на поворотном стуле.

— А… барышня! Рад, рад…

— Липкий, вы?!

Липкий довольно рассмеялся.

— Списали на берег? А я тут… Но где же доктор?

— Папы нет. Чем обязаны? И что же вот так со стариком…

Комендант всхлипнул и дернулся на встречу девушке.

— Я не виноват, Евгения Арсеньевна, эти-то бугаи… Прилег на топчан во флигеле, как входит подозрительная физиономия. Замки на воротах и сарае посбивали. А после меня вот стреножили… за сопротивление, говорят…

— Ну, ну! Стой на яшке, – прикрикнул один из матросов.

— Развяжите ему руки! – потребовала Женя тоном, не терпящим возражений. Ей казалось происходящее невозможным и подлежащим немедленному исправлению.

Липкий встал, ростом он выдался небольшим, едва с Женю, близко заглянул в глаза. На девушку словно тяжеленная чугунная «баба» с размаху полетела.

— А вы тут не командуете более. Вы более нигде не командуете. Нигде не смотрители. Вас нету больше. Теперь власть рабочих и крестьян. А вы пиявки… Помню я и решетки здешние, и режим ваш с гимнастикой, и душ холодный, и уколы. Пытки, братва!

Матросы злобно загудели. Липкий оттянул карманы пиджака сжатыми кулаками.

— Есть в доме посторонние? Отвечай! – прикрикнул Липкий.

Женя помотала головой. И снова тот же чугунный взгляд ей в глаза: врет?

— Барышня, а сыграй-ка нам пьеску. Настаиваю! Я сам-то умею, да руки дрожать стали.

— Когда заставляют, не играется.

— Вот офицерикам сейчас сыграла бы. Унтерам царским или тем, десятникам, сыграла бы? А народу, значит, отказуешь… А Солдат где? Чуйко. Я ему небольно ту драку припомню…

— Выбыл от нас, – поспешила ответить Евгения.

Военные впихнули в гостиную старшего ординатора и двух сестер милосердия. На лицах испуг. Липкий кивнул головой, и троих толкнули в угол к коменданту. Старший ординатор попробовал возмутиться, но Липкий с грохотом разбил шахматную доску о ломберный столик, фигуры просыпались на пол, перемешавшись. Тут же из коридора послышался сварливый голос кастелянши.

— Старуха, жива? – Липкий расхохотался, глядя на ночную сорочку до пят, дырявую шаль и кисейный чепец на голове.

Кастелянша не выказала радости встречи, но и робости или смущения тоже.

— Бисовы дети! Ироды! Ловриды! Ворвались и давай под подушкой шарить и за иконой рыскать… Это какая власть на дворе нынче?

— Твоя, твоя, самая что ни на есть… власть рабочего человека, мамаша, – ответил кто-то из солдат. Солдаты держались вместе, а матросы разбрелись по дому.

— Ну и слава святым угодникам. А то ведь как с господами-то, я им, стало быть, масло пахтую, а вони «аппетиту нету». Балованые.