Книга Голое поле, страница 138 – Галина Калинкина

— Идеи – это где-то там. А у нас тут бытие, кушать все хотят, – подал Гаврила Макеич решающий голос, желая прекратить крамолу.

— Ну от чего же-с, идеи бытию не мешают. Или вы, папаша, сызнова столом попрекаете? Так мы можем и не столоваться больше у вас. Можем отделиться.

Мать Филиппа замерла над гороховым супом с волокнами копченой конины. Филипп продолжал невозмутимо вылавливать мясо в тарелке, думая о плотных грудях Зоси, с которой вчера посетил меблированные комнаты; хороша стерва, имеет над ним власть.

— И кто же эти «мы»? – Металлическая оскомина в голосе папаши не предвещала доброй развязки.

— Мы – это я и супруга моя.

Папаша, не собираясь пропускать случаи брожения и шатаний, облизал ложку и отложил в сторону.

— Ты ежели отделяться решился, милости просим. А более ни с кем тута воду не баламуть.

— Нет, уж позвольте, старая жизнь вдребезги! – Удов-средний снял синие сатиновые нарукавники, в которых сводил дома отчет, и будто для собственной уверенности закатал рукава рубашки до локтя, оголив жилистые руки.

На эти его руки, с набухшими венами, уставились остальные за семейным столом: не придушить ли хочет?

— Что же ты намерен ломать? – Гаврила Макеич отшвырнул в сторону салфетку, словно она стесняла его, а не слова сына. – На что ты способен? Построил ли дом? Семью? Карьеру? Сватал тебя я. В почтовом ведомстве место сыскал я. Моллюск, банкрот, букашка.

— Ныне-то я без вас, папаша, в люди выбился. Новое время несет человеку свободу. И посредственный становится значимым. Вы уж нас освободите! Хватит, поцарствовали.

— Какой свободы хочешь? На все четыре! Долой! Она за тобой побежить из дому? Или Филиппка? Ну-ка спроси, спроси…

Филипп с матерью есть перестали. Мать уставилась в пятно на скатерти. Филипп усмехался: ему даже забавно наблюдать за неожиданной схваткой: веселый обедец. Некую замалчиваемость и груз отношений он всегда ощущал в доме, как туманные клубы пара в узкой кухне, но неужто выяснится тайный вопрос прозаично за гороховым супом?..

— Ей скажу, так и пойдет за мужем, а сын… – отец обратился к Филиппу, – ну, Финичек, что скажешь?

Не давая тому ответить, встревает папаша с выпученными глазами и багровым лицом:

— Чего ж раньше не приказал ей? Имеешь на нее влияние?

Теперь Удов-средний перебил, выпив залпом стопку водки и не дав папаше продолжить, завершил.

— Может, и букашка я, моллюск, не пошел против, смалодушничал. За то корю всю жизнь, за то в ноги ей броситься готов. Мучаете вы нас, сколько лет и мне она жена, и вам. Измололи жизнь, истолкли в прах. И живете, радуетесь без зазрения.

Мать обронила ложку в тарелку, и на скатерти новый узор расцвел. Филиппу разговор перестал казаться забавным. То, что «висело» в воздухе и подразумевалось, стало явным между ними четверыми и, если скрытное казалось допустимым, то же самое, открывшись, приобрело статус неприемлемого.

— Зачем, вы, отец, разлагаете себя на самокритику? Легче, легче к себе относитесь, – вступил Филипп, думая ослышался, полагая унять обоих спорщиков. Хотя на мать глаз поднять не мог.

— Сын, я поражаюсь во все стороны, как же смогу относиться легче, когда вот так… он… Она не воспротивилась… молодая была… И я подчинялся… Средств не было, крова не было. Что мне оставалось, раешничать идти? Слабину дал. Но теперь-то… Чуешь, чем пахнет?