Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 8 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Но на третий день открылась калитка, и в сад вошла Аня. Боже мой, что с ней сделалось! Она выглядела хуже своего возлюбленного.

— Серёж, пойдём рыбу ловить.

— Так ведь клёва не будет, Аня.

— Бабушка просила ещё ей карпа поймать.

— Ну пойдём, – сказал я обречённо.

По счастью, это была последняя ночь того дачного лета, и только однажды мне пришлось увидать искажённое злобой лицо студента, решившего, что я непонятно почему хочу ему отомстить и привёл для этого на рыбалку бабу, которая полночи проревела в двадцати шагах от костра и так и не дала ему вытащить карпа.

На рассвете начался дождь, и мы пошли домой. Нашу глинистую дорогу размыло, и так мы и шли, спотыкаясь и падая: впереди налегке яростный Артур, за ним с закидушками шёл я, а позади плелась Анечка и продолжала, не стесняясь, в голос всхлипывать, то ли потому, что хотела обратить на себя внимание, то ли ей уже было всё равно. Но мы шли, не оборачиваясь, и, дойдя до улицы Крупской, расстались, чтобы уже никогда не встретиться.

Мне она снилась до двадцати пяти, эта дача. Несколько раз в год. Я, прерывая сон или выскальзывая из него, всегда просыпался в слезах. Такой потерянный рай, вишнёвый сад, чеховская печаль.

А потом как отрезало. Сниться она мне перестала.

А вот моей сестре нет.

Написала однажды: “Снилась дача в Щёлково. На месте сгоревшего дома, в котором мы играли, сделали совершенно неземной красоты веранду, белоснежную, всё белое, и пол, и потолок. Столы и кресла белые. И ветер треплет лёгкие белые занавески. А мы с тобой всё проверяли всякие-разные буфеты в доме, находили какие-то предположительно дорогие сервизы (типа кузнецовского фарфора, хотя не факт, никак не получалось разглядеть клеймо) и прикидывали, стоит ли эти сервизы с дачи вывозить, возможно ли будет их продать”.

Тот участок был большим, “генеральским”, нам не по чину: генералами мы не были. Однако неродной дедушка, за которого моя бабушка, профессор Александра Васильевна, где-то в пятьдесят повторно вышла замуж (мне кажется, дача и личная машина подложного дедушки сыграли не последнюю роль, но какая же сила была в этой женщине и как её, получается, любили, если второй раз опять предложили замуж), эту дачу неродной дедушка когда-то себе купил.

И стоял в окруженье деревьев на участке большой двухэтажный, слегка удивлённый бревенчатый дом, плюс ещё пепелище от прежнего (на чёрных обугленных брёвнах его нам ловили встревоженных ящериц, чтобы потом затолкать их в прозрачные банки: мы же с сестрой этих ящериц уважали и поэтому сильно боялись); сад, из которого я особенно помню грушовицу, на которой висели яблоки с запахом груш, яблоки я не любил, а вот груши вполне; ещё большой, слегка одичавший цветник; маленький лесок у парадного забора, потом – через цветник – большой лесок и аллея (я потом не воспринимал дачи с шестью сотками, и с двенадцатью тоже не воспринимал: наш участок, хотя какой он наш, дедушкин, подложно-дедушкин, был реально огромным). А за большим леском – заросший по пояс огород, там картошка и лопухи, иван-чай и малина. И потом уже глухой высоченный задний забор, за которым простирался то ли настоящий лес, то ли сразу начиналось поле – увидеть ничего через бастионный забор было уже невозможно.