Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 153 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Моя прекрасная зануда!

Красные бусы колышутся на морщинистой шее. У неё дрожащий жалобный голосок, который то и дело становится резок и чёток, и, хотя речь её и расползается многословием, все детали неизменно точны.

Эти же чешуйчатые сосны высились повсюду в её детстве, только были прямее и тоньше, и было тогда не лето – зима, и сосен было гораздо больше, сплошной лес, а в нём редкие, пахнущие свежей древесиной жилища. Это было очень давно, но перенестись туда легко, не требует большого усилия представить снег, посыпанный стружкой, и рассказывает она так увлечённо и подробно, что время исчезает.

Её зовут Ёла. Тётя Ё.

Когда её родных убили и посадили, она поехала в Азию. Она посвятила жизнь геологии, пустыням и горам, даже нашла ракушку, названную её фамилией. Фамилия – крепкая ракушка, а улитке подошло бы нежное имя Ёла.

Она помнит, кто что ел, какая мебель стояла в комнатах, какую присказку выкрикнул мальчик, потом попавший под трамвай, и я, завидуя её памятливости, жалею, что почти всё уйдёт вместе с ней – нужна целая бригада исследователей, чтобы выслушивать, записывать, снабжать справками, выстраивать хронологически, вычленять уникальное. Её память имеет множество разветвлений – от крупных веток идут те, что потоньше, дальше во множестве совсем хрупкие веточки и даже иголки – для неё всё важно, на любой мелочи она может задерживаться бесконечно, как бы не сознавая, сколько времени проходит, и обидчиво повышает голос, если её перебить.

Она долго собиралась приехать и наконец приехала на такси с сиделкой. Та сказала шёпотом, что Ёла очень слаба и стесняется этого, не всегда может дойти из туалета до комнаты, зовёт, просит довести.

А всё-таки, приехав, она сразу захотела гулять, велела помощнице ждать, вцепилась в меня, повлекла за калитку.

Идти с ней тревожно, ведь она уверенно и бесстрашно заводит всё дальше по длинной улице мимо высоких заборов и огромных коттеджей, похожих на посольства. Тут теперь другие люди. Многие, впрочем, уже не здесь. Вот в этом квадратном тёмно-коричневом здании, напоминающем крематорий, жил владелец морского порта. “Это его дом, – говорю. – Знаешь такого? У него недавно порт изъяли”. Изъяли – мелодично-железное слово. Она без удивления, мимолётно косится на здание.

А вдруг она ослабеет в пути? А если начнёт падать? А если улетит?..

Заслышав шум машины, встаём на обочину к канаве, чтобы пропустить большого грязноватого “китайца”, который подпрыгивает на лежачих полицейских.

За рулём узнаю молодую блондинку-славянофилку. Она кивает, кривя рот. Дочь поэта, вчера ночью запостила очередной доносик на меня: враг народа, а ещё живёт в заповедном Пе…

Машина проезжает, и, как в театре, в конце улицы возникает человек с собакой – немолодой бровастый драматург-западник, когда-то он писал про меня: нельзя давать фашистам премии. Он издали машет рукой, впрочем, даже на расстоянии чувствую его настороженность. Сворачивает с псом в свою калитку.

Осколки советской литературы…

Ёла говорит о совсем недавних новогодних каникулах 1937 года – там, впереди. Отсюда – метров триста. Катились на санках с пригорка на лёд реки по пространству, где теперь дорога и в две стороны едут машины, а тогда машин никаких не было. Мороз был такой, какого теперь не бывает. Однажды она искупала валенок в проруби, пальцы на ноге ныли, начался ревматизм.