Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 100 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Одиночеством и печалью пахли индийские слоники, якобы приносившие удачу, стоявшие на полочке дивана с валиками. Их насчитывалось семь разных размеров. Слоники смотрелись в диванное зеркало. После “в живых” не осталось ни одного. Козевна с сёстрами и братом, глупые, рисовали ими классики и крестики-нолики.

В прохладные дни дом грела огромная побелённая печь, разговаривающая на своём, непонятном языке. В ветреную погоду взрослые плотнее задвигали вьюшки, а мы, сидя на крошечных скамеечках возле открытой дверцы и глядя на белёсо-синие язычки пламени, мечтали о приключениях. Втягивая носами горьковатый дымок, струившийся от лучинок, наструганных сапожным ножом, придумывали истории и путешествовали вместе с Гюго, Сабатини, Дефо.

Удивительно пахли домашние Псалтырь и Евангелие: старинными временами, чьей-то далёкой жизнью, чужими слезами. Святые книги в твёрдых потрёпанных футлярах со сломанными резными застёжками, с замусоленными углами внизу страниц, сохранили пятна восковых свеч, при которых их, видимо, читали прежде неизвестные нам “Сергей и Иванъ”, оставившие о том запись чернильным карандашом.

Летом в доме был стоек, но одновременно и удивительно тонок аромат белых, розовых, фиолетовых флоксов. Ими ежедневно заполнялись прозрачные вазы синего и зелёного стекла, попеременно выставляемые на бордовую скатерть стола, отороченную золотой канителью. Благоухание флоксов, нам казалось, вносило в загородную жизнь флёр неведомого Парижа.

Особым запахом обладал чулан. Проскользнуть в него удавалось, когда бабуля отпирала заветную дверцу на террасе по какой-либо хозяйственной надобности. Здесь смешивались ароматы сушёных яблок, венчиков укропа, вишнёвой наливки, лаврового листа, липового цвета, бочкового помидорного рассола, подсыхающего сыра из мышеловки и нетронутой залежалой пыли примерно полувекового веса. В чулане, казалось, время совсем не двигалось, его можно было взвесить на погнутых чашах металлических весов. Гирьки к тем весам-уточкам были самыми интересными из неодушевлённых обитателей чулана; они хранились в специальном деревянном сундучке, а самая малая из них была не больше ноготка на мизинце Козевны. Объявлялись в чулане набегами и одушевлённые обитатели – мыши. Но с ними в особых отношениях состоял Дымок, короткошёрстный серо-дымчатый кот, который оставил на левой руке Козевны память о себе. Мышами в чулане не пахло.

Чуланные вишнёвая наливка или яблочный сидр приберегались для гостей и доставались с полок в особых случаях. Иной раз дед Вавилыч тайком от суженой – Лины Климовны – наливал по рюмочке себе и Войне. А дети всякий раз, когда однорукий фронтовой товарищ приходил в дом на Подгорную, бежали гурьбой, торопясь сообщить о его приходе взрослым, и кричали наперебой: “Война пришёл! Война пришёл!”

Сад занимал особое место в жизни домочадцев. Ему поклонялись, словно язычники. Сад казался одушевлённым. Главной достопримечательностью, душой и сердцем его считались раскидистые яблони. С нашими пепин-шафраном, коришней, бельфлёр-китайкой соседские мельба и грушовка соревновались в спелости и весе. Грузные их ветви низко нависали над покатыми крышами дома, сарая и садовой беседки. Созревая, плоды веско грохотали по раскалённому сурику железа, пугая разморённого Дымка.