Книга Яд Версаля, страница 3 – Эрика Грин, Silver Wolf

Отец мой, Николя де Ирсон, происходил от рано обедневшей ветви дворянского рода из Нормандии, где, как известно, еще в древности осели выходцы из Скандинавии. Он и выглядел как истинный северянин: крупный, с пышными волосами цвета спелой пшеницы и серыми глазами. Он выделялся на фоне местных смугловатых жителей, как подсолнух, непонятно как выросший среди дикого поля.

Я унаследовал его внешность, поэтому моя мать всегда замечала мою золотистую голову среди местной темноволосой ребятни, к моему вящему неудовольствию, и зазывала меня домой в самый разгар детских игр.

В отличие от отца мать моя, Инесс, урожденная Фабрю, была южанкой, и, говорят, не без примеси родовитой каталонской крови. Впрочем, о ней было достоверно известно лишь то, что ее мать, моя бабушка, очевидно, горячая штучка, сбежала из дома с каким-то немецким священником и рано умерла от горячки, успев отдать маленькую дочь на воспитание своим родителям.

Мать была истой католичкой и рано приобщила меня к вере. Вечерами, кутаясь в теплую шаль, она сажала меня рядом с собой и читала вслух Библию, время от времени строго поглядывая на отца, похрапывающего в кресле после изрядной порции горячительного.

Выпить отец любил. А напившись любил говорить о своих славных предках, среди которых поминал и заживо сожженную придворную даму и чернокнижницу Беатрис де Ирсон, родством с которой чрезвычайно гордился. На что уязвленная мать, которая старалась не вспоминать лишний раз о своем происхождении, попрекала его тем, что он, такой родовитый баронет, уехал из Нормандии в Лангедок «без штанов», ибо имение досталось его старшему брату, и Николя сумел хоть как-то приподняться в жизни лишь благодаря ее родне.

И это было недалеко от истины. От маминого дедушки он принял фамильное дело — разведение лошадей и мулов. Нельзя сказать, чтобы это было очень прибыльное занятие, скорее, оно позволяло лишь набирать долги и едва сводить концы с концами. Сколько я себя помню, в нашем доме лошади всегда были главной заботой, и все, что отец выручал на их продаже, шло опять же на лошадей. Можно сказать, что они жили гораздо лучше, чем мы сами.

Но я всегда очень любил этих красивых животных, любовался их первобытной, совершенной статью. Утром, как только просыпался, я бежал на конюшню, чтобы скормить кусочек хлеба одному из своих любимчиков, вороному жеребцу Буяну. Я часто вспоминаю эти минуты: туман, тянущийся с гор, сырой пронизывающий ветер оттуда же, колючие губы Буяна, хватающие хлеб с моей руки, его шершавый влажный язык и вездесущий запах конского навоза… Тогда мне казалось, что не губы коня касались моей ладони, а птица счастья садилась на нее.

Конечно же, мне очень хотелось не только ухаживать за лошадями, но и стать настоящим наездником. Однажды я, семилетний, с трудом вскарабкался на Буяна и должно быть неловко задел его своими старыми изношенными ботинками. Конь взбрыкнул — я и полетел с него кубарем, сильно ударившись о землю. Я потом долго хромал, и мне велели строго-настрого забыть о катании на коне. «Не для того я каждый день ломаюсь на конюшне, чтобы некому было передать мое дело!», — кричал отец, дыша мне в лицо винными парами.

Отца можно было понять: в семье я был третьим ребенком из четверых детей и единственным мальчиком. Наследник дела и титула. Двух старших сестер я не помню: они были значительно старше. После меня родители на излете своих страстей родили сестренку, которая была моложе на пять лет.