Книга Малинка и Медведь, страница 63 – Катарина Гросс

Я ушел, но не далеко и точно знал, что не надолго. Я не позволю никому и ничему на свете нас разлучить.

Когда за мной закрылась ветхая дверь, обитая старым потертым кожзаменителем, я слышал, как она кричала. Я чувствовал вместе с ней ту боль, что без анестезии на живую терзала ее изнутри. Чувствовал, но не мог подойти и утешить, потому что знал, что сейчас этим сделаю ей еще больнее. Я стоял за дверью и не мог двинуться с места. Понимал, что даже если бы она дала себе помочь сейчас, то что творилось бы у нее внутри завтра, когда она поняла, что предала себя, свои принципы, пошла против своей морали. Тогда она бы разочаровалась в себе, перестала доверять не только себе, но и мне, всем людям.

Когда надрывные крики и плачь прекратились, за дверью воцарилась мертвая тишина. Если бы не мой звериный нюх, то мог подумать бы, что в доме никого нет, там будто бы было холодно и пусто.

Я обернулся медведем и как верный пес, лег у ее двери.

Когда на следующий день у реки Алина узнала меня, то нам с Бурым хотелось кинуться к ней, повалить на сочную траву и облизать ее до улыбки, показать, что это мы, ее хорошие мальчики, как сильно мы ее любим, как нужна она нам, но мы держались.

Все еще будет, нужно лишь время и мое упорство, — уговаривал я сам себя и своего медведя.

Слова о трудностях с пропитанием моим зверем были восприняты как сигнал к действию. В самом деле, должен же я обеспечить свою семью едой.

Без труда поймал зайца, в зубах притащил его к двери, положил и занял свой наблюдательный пост под ветхим крыльцом. Днем там было прохладнее и если кто придет не увидит, но главное, что я всегда рядом.

Алина мой презент оценила, хоть сначала и закричала сильно, увидав окровавленную тушка зверька, но потом, поборов свой страх, пошла его разделывать и готовить.

Мы с медведем радовались этому как дети.

Вроде и дела какие-то у меня были и делать их кроме меня некому, но уйти, даже отойти от нее надолго не мог. Как привязан крепкими тросами к ней был, что не разорвать, ни распилить их нельзя было.

Беседуя со мной Алина открывала свои чувства и мне в ответ хотелось сказать и показать, как мне больно, когда она вдали, как я тоскую после её отказа от нас, но мой голос был простым, звериным скулежом.

Когда она плакала, а делала она это часто, то каждую ее слезинку я хотел слизнуть, смыть всю боль и наполнить её сердце теплом.

Хорошо, что мой зверь Алине понравился. А уж как мы радовались, когда она стала без страха подходить к нему гладить по морде, смотреть в глаза, теребить густую шерсть. И ему нравилось проявлять заботу о ней и видеть отклик, получать похвалу за это или просто молчаливую благодарность взглядом. Нравилось нести ответственность за ее безопасность и оберегать ее от врагов. Медведь гордился тем, как удалось отпугнуть от нее непрошенных гостей, что приблизились к ней с не добрыми и намерениями. Нравилось дарить ласку, пусть и по звериному и получать такую же взамен.

Это все было естественным поведением зрелого самца.

В человеческом облике я бы, конечно, мог больше, но пока опасался показываться ей на глаза. Искал подходящего момента, чтобы, наконец, показать ей, что ее Мишка и есть я. К тому же она явно начала о чем-то догадываться. Все чаще стала задумываться, пристально смотря на меня.