Книга Измена. Лишняя жена дракона, страница 9 – Лиссбет Котцова

Я медленно выдохнула.

Больно.

Странно, но мне было больно не только за себя. За неё. За женщину, которая, видимо, до последнего пыталась оправдать мужчину, разрушившего её.

Я знала это.

Я тоже когда-то говорила: «Он не плохой. Просто запутался». Потом: «Он устал». Потом: «Ему сложно». Потом: «Я, наверное, сама виновата, что он перестал хотеть домой».

Женщина может годами строить для мужчины оправдательный дом. Кирпичик за кирпичиком. А потом однажды проснуться под его обломками.

«Не верь Совету. Они называют себя хранителями равновесия, но равновесием здесь называют молчание женщин, послушание детей и страх младших родов перед старшими».

Я сглотнула.

За окнами сгущался вечер. Небо стало тёмно-бордовым, будто кто-то разлил по горизонту вино. Внизу, во дворе, слышались голоса. Стража. Слуги. Кареты. Жизнь дворца продолжалась, как будто сегодня никто никого не приговорил к изгнанию.

Как будто я просто перестала быть женой.

Как будто женщина после развода исчезает не сразу — сначала её выносят из дома вещами, бумагами, взглядами, а потом удивляются, почему она больше не отвечает на своё прежнее имя.

«И главное — не верь женщине с золотыми глазами».

Кетеван.

Я почувствовала, как по коже пробежал холод.

«Она улыбается так, будто просит прощения. Но её жалость пахнет ядом. Если она рядом с Леваном, значит, они уже начали. Если она носит ребёнка, значит, времени почти не осталось».

Письмо едва не выпало у меня из рук.

Ребёнок.

Значит, Тамара знала? Или подозревала?

Я прочла дальше.

«Ребёнок Кетеван — не то, чем его назовут перед Советом. Не наследник. Не дар крови. Не новая надежда рода Арагвели. Я не успела узнать всё. Но знаю: им нужен не младенец. Им нужен сосуд».

Сосуд.

Слово было мерзким. Холодным. Неживым. Так не говорят о ребёнке. Так говорят о чаше, о банке, о вещи, которую можно наполнить чем угодно.

Я вспомнила руку Кетеван на животе. Красивый жест. Тёплая улыбка. Слёзы.

И то, как она прошептала мне: «Ты пожалеешь, что не умерла тихо».

Пальцы онемели.

«В Шавцихе дети».

Я замерла.

Вот оно.

То, ради чего мёртвая женщина писала сквозь страх, слабость и, возможно, боль.

«Трое. Темур, Мариам и Лука. Если они ещё живы. Если Марта смогла удержать защитный круг. Если стены крепости не предали нас, как люди».

Марта.

Имя отозвалось в памяти тела слабым теплом. Старая женщина с шершавыми ладонями. Запах трав. Голос: «Не плачь, княгиня. Слёзы здесь слышат не только живые».

«Темур будет кусаться. Не ругай его. Он уже видел, как взрослых просят о милости, а потом бросают в клетку. Мариам будет молчать. Она видит больше, чем должна видеть девочка. Если она скажет, что в комнате кто-то есть, — верь ей. Даже если комната пуста».

Я читала и всё сильнее чувствовала, как внутри меня что-то меняется.

Ещё час назад Шавцихе было просто названием. Проклятой крепостью. Безумным выбором, сделанным из злости, гордости и отчаянного желания не взять подачку у мужчины, который растоптал жену.

Теперь там были дети.

Трое детей, которых я не знала.

И женщина, которой уже не было, просила меня о них.

«Лука маленький. Он не виноват в том, что в нём течёт опасная кровь. Если Совет узнает, что он жив, они придут первыми за ним. Не отдавай его. Что бы тебе ни сказали. Кто бы ни просил. Даже Леван».