Книга Душа мавки, страница 93 – Ева Бран

Но я также знал и другое: если я сейчас отступлю, если подчинюсь чужой природе, если позволю оболочке снова сделать выбор за меня, Арина не удержится на грани. Она сорвётся в ту тьму, откуда потом её придётся вытаскивать веками.

На берегу кто-то кричал. Я не обернулся. Я смотрел только на неё. Весенний день продолжал литься на землю – яркий, тёплый, глухо равнодушный к тому, что именно здесь вершится нечто важное.

— Арина, - снова сказал я. – Послушай меня.

Она дрожала всем телом. На её лице было только потрясение, стыд и боль. Она будто пыталась понять, почему мир, который ещё утром был светлым, начал превращаться в кромешную тьму.

— Я не уйду, - сказал спокойно.

Это было глупо, нелепо, почти бессмысленно. Но именно на бессмысленном и держится искупление. Арина с трудом перевела дыхание. В её глазах уже собиралась новая глубина. Её душа в эту минуту давала первую трещину. Первый шаг к тому, чтобы всё человеческое внутри неё перестало существовать. Я видел это и понимал, что времени почти нет, поэтому торопливо начал говорить:

— Я знаю, что сотворил ужасное. Знаю, что этого уже не изменить. Но я обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы искупить вину перед тобой. Только не уходи за грань, откуда нет возврата.

Арина закрыла глаза. Слёзы скатились по её вискам. Она судорожно всхлипывала, обнимая себя руками. Я ждал. Не трогал её, хотя очень хотелось прижать к себе, убаюкать как ребёнка на руках. Но понимал, что любое прикосновение этого тела к ней, сделает только хуже. И тут Арина распахнула глаза и глянула на меня как-то странно.

— Это не ты… - прошептала девушка. – Тот никогда бы не попросил прощения.

Кажется, она поняла, что в теле иная душа. Я мог бы обрадоваться, да только грехи данной оболочки встали между нами почти нерушимой стеной. Но всё можно изменить, пока мы живы…

Три года спустя

Три года – это так мало для мира и так много для человека.

Для Нави, наверное, это вообще не срок. Для боли – тоже не срок. Но для нас с Ариной эти три года стали целой жизнью, которую пришлось собирать по кускам, как рассыпавшуюся мазаику: осторожно, с терпением, с бесконечным вниманием к тому, что ломается легче всего.

Я часто думаю о том первом дне, о празднике Красной горки, о том, насколько коварны бывают боги. И, если бы тогда мне сказали, что однажды Арина сможет смотреть на меня без той тени ужаса, я бы не поверил. Не потому, что она не способна простить. А потому, что я не верил, что такое вообще можно пережить.

Но мы пережили. Это не походило на сказку, где всё исправляется одним удачным словом или правильным покаянием. Сначала был этап молчания. Долгий, тяжёлый, изматывающий.

Я просто находился рядом. Помогал, когда нужно. Уходил, когда она просила. Приносил воду, еду, травы. И всё же именно Ведагор помог нам сделать тот шаг, который сам по себе невозможен. Он пришёл к нам на изломе первого года. Ведун привёл нас к месту силы – к старой осиновой роще, где деревья росли так близко друг к другу, что создавалось ощущение плотного коридора. Там Ведагор велел Арине сесть напротив меня и не отворачиваться, что бы ни случилось.

Ведун нарисовал на земле древние знаки, зажёг полынь, потом вложил в мои руки руническую дощечку и сказал:

— Покажи ей то, что было не по твоей воле, а в твоей судьбе.