Книга Душа мавки, страница 20 – Ева Бран

Я думала, что насытилась. Я думала, что, утянув его, смогу притупить боль. Но она не стала меньше. Я бы закрыла глаза, если бы умела, отрешилась от всего, впала в оцепенение, в котором пробыла сотни лет. Но сон не приходил, а вместо глаз у меня была тьма, в которой вспыхивали огрызки света – чужого, сухого, колючего.

Едва затихла основная суета, появился охотник и снова начал тревожить воду. Он чертил круги, ставил заговорённые свечи, произносил заклинания, наполняя меня яростью. Да как он смеет приходить ко мне и пытаться навести свои порядки? Кто он такой, чтобы сковывать мавку?

Я ненавидела решётки. Я ненавидела железо. И круги я люто ненавидела! Ведагор когда-то тоже рисовал круги. И меня учил. Я вдруг вспомнила и ощутила жгучую боль в том месте, где должна была находиться душа. А потом этот круг против меня и повернул. Не сослал в Навь, где я долго бы мытарилась, прежде чем уйти на перерождение, а запечатал. Почему поступил именно так?

Память не опустилась на сознание пуховым платком, она зацепилась рыболовным, острым крючком и рванула, да так сильно, что боль наполнила меня до краёв, смешавшись с отчаянной яростью.

Я дёрнулась в иле, и водоросли вокруг всколыхнулись, пытаясь меня обнять, успокоить. Подо мной шевельнулись камни с древним узором – венец сна дрожал, будто ему тоже было больно от того, что я вспомнила.

Я попыталась прогнать яркие образы. Без них проще. Утопить память, как утопили некогда меня — без сожалений, жестоко и окончательно. Но память, если очнулась уже не уснёт по твоей воле.

Я снова увидела пригорок. Птицы чёрные кружат низко, каркают, будто считают минуты. Девки смеются, мужики смотрят. И я ещё живая. Истерзанная, но душа трепещет в тёплой плоти.

Потом земля под ладонями влажная, ещё холодная. Корни тонкие, словно жилы, которые обвивают пальцы. Вкус крови на языке. И руки… Много рук. Грубых, злых, уверенных, что право имеют.

Я почувствовала их на своём теле, будто они снова меня держат. Меня качнуло, боль пронзила нутро. Если бы я имела живое тело тело, я бы вырвала. Но вместо горячей плоти у меня была лишь холодная вода. Я зашипела, и по дну пошла дрожь.

Он. Тот, кого я ненавидела. Тот, кого я искала, когда проснулась. Тот, чей запах я ждала найти в каждом живом. И я подумала, что нашла.

Парень, которого я утянула… его лицо всплыло в памяти. Сверху, когда он смеялся. Когда стоял у воды – наглый, горячий, уверенный. Когда повернулся и сказал что-то друзьям… как тогда, на Красную горку.

Я сравнила, и внутри меня что-то щёлкнуло: тихо, мерзко. Нет, не то. Сходство было, подобное теням в сумерках, но глаза у него оказались иные. В них не было узнавания. Не имелось той грязной радости, которую я отчётливо запомнила. Там читалась растерянность.

Я утопила невиновного. Осознание ударило наотмашь, и боль новой волной затопила нутро. И тут же поднялась другая сила – старая, чёрная, голодная: «Плевать. Люди все одинаковые. Возьми ещё».

Я бы поверила ей, если бы не вспышка с берега. Она отвлекла, прогнала призыв убивать. Охотник. Он произнёс заговор, который встал на воде так же, как вставал Ведагоров узел сна. И в тот миг, когда знак коснулся меня, я увидела лицо бывшего наставника. Впервые за долгие годы настолько отчётливо, что захотелось выть.