Книга Яга на выданье, страница 83 – Азалия Фэйворд, Виола Сказгард

Петрович, наш лохматый и вечно ворчливый домовой, подошёл к этому месту с видом контуженого ветерана. Он постоял, бездумно глядя в звенящую пустоту, почесал всклокоченную бороду, а потом как-то весь сдулся. Словно из него разом выпустили весь воздух.

Домовой тяжело, с кряхтением опустился на колени прямо в грязь и начал бережно, с каким-то поистине нечеловеческим, религиозным почтением, собирать в свой засаленный фартук сверкающие осколки разбитой бутылки. Той самой бутылки с его коллекционной, выдержанной на травах медовухой.

По его мохнатым, раскрасневшимся от горя и выпитого щекам градом катились огромные, как лесные орехи, слёзы. Он вздрагивал всем своим плотным тельцем и тихо, надрывно, невероятно жалобно причитал, раскачиваясь из стороны в сторону:

— Леопольдыч… Васька… Друг ты мой пушистый, собутыльник мой хвостатый! И как же я теперь без тебя, а? Как я без твоих изощрённых издевательств жить-то буду? – Домовой шмыгнул носом так громко, что с ближайшей сосны осыпалась хвоя. – Кто мне теперь будет в три часа ночи мурлыкать на ухо, что моя элитная медовуха воняет портянками лешего? Кто будет нагло, с вызовом в жёлтых глазищах, спать на моих свежевыстиранных, чистых портянках, оставляя на них тонны чёрной шерсти? И бутылочки… бутылочки-то моей любимой, коллекционной, больше нет! Разлетелась, родимая, на тысячу осколков! Ох, горе-то какое, горюшко горькое! Осиротел я!

Он дрожащими, узловатыми пальцами подобрал последний, самый крупный, измазанный в золе осколок зеленоватого стекла, нежно, словно младенца, поцеловал его и благоговейно сунул куда-то глубоко за пазуху, поближе к сердцу.

— Поминай, как звали, Василия Леопольдовича, истинного потомственного Баюна, великого наглеца, непревзойдённого вора сметаны и просто… просто хорошего кота, – всхлипнул Петрович, яростно утирая покрасневший нос широким рукавом рубахи. – Никогда у меня больше не будет такого хорошего, такого вредного друга, как Леопольдыч! Никогда! И бутыли… такой великолепной, пузатой бутыли тоже больше не будет! Как жить дальше, бабоньки?!

Я медленно поднялась на ноги. Колени предательски дрожали, икры свело судорогой от долгого сидения на корточках, но я не обращала на это внимания. Я чувствовала, как тяжело, но уверенно бьётся горячее сердце Радимира рядом с моим. Я посмотрела на чёрную, выжженную адским пламенем землю, на безутешного Петровича, всё ещё баюкающего свои осколки, на догорающие в воздухе жалкие остатки враждебного чёрного тумана. И тут внутри у меня что-то щёлкнуло. Как будто взвели курок тяжёлого арбалета. Слёзы высохли, не успев пролиться, а вместо липкого страха по венам побежала раскалённая, бурлящая лавой ярость.

Моя магия, дремавшая до этого момента, вспыхнула, заставляя волосы на голове слегка зашевелиться, а воздух вокруг меня заискрить.

— Хватит! – мой голос прозвучал резко, жёстко, как удар хлыста, не терпя абсолютно никаких возражений. Петрович от неожиданности даже икать перестал. – Никого я, чёрт возьми, поминать не собираюсь! Убери свои сопли, Петрович! Василий – не какой-то там жалкий, легкоубиваемый смертный. Он – потомственный Баюн! Он – мой фамильяр! И он, мать его за ногу, слишком упрям и вреден, чтобы так просто сдохнуть! Мы его найдём. Мы вломимся в этот поганый, смердящий тленом замок и вытащим его оттуда за шкирку, если потребуется!