Книга Яга на выданье, страница 42 – Азалия Фэйворд, Виола Сказгард

Я даже не поняла, что именно произошло, но воздух вокруг меня вдруг едва заметно завибрировал, источая невидимую, но невероятно плотную волну приторно-сладкой, всепоглощающей магии. Эта волна бесшумным цунами прокатилась по поляне, накрывая с головой всю богатырскую дружину, и последствия этого удара оказались настолько ошеломляющими, что я буквально подавилась воздухом, так и застыв с открытым ртом.

Рука Черномора, воздетая к небесам для грозного приказа, вдруг как-то неестественно дрогнула. Его суровое, испещрённое боевыми шрамами лицо внезапно разгладилось, а грозные, колючие глаза расширились и стремительно затянулись поволокой такой патологической, сахарной нежности, что мне стало не по себе.

Шипастая булава с глухим, жалким стуком вывалилась из его ослабевших пальцев и шлёпнулась прямо ему на голову. Грозный предводитель местного ОПГ вдруг густо, до самых ушей залился пунцовым румянцем, как смущённая институтка на первом балу, судорожно сглотнул, прижал обе огромные ладони к своей широченной груди и, прерывисто вздохнув, выдавил из себя тонким, срывающимся фальцетом:

— Матерь божья... Какая... какая женщина...

И тут началась абсолютная, не поддающаяся никакому логическому осмыслению вакханалия.

Словно по невидимой команде, по всей поляне раздался грохот падающего оружия. Мечи, копья, щиты и секиры с лязгом и звоном летели на землю, потому что руки тридцати двух отборных, суровых воинов внезапно оказались заняты совершенно другими делами. Элитная богатырская дружина, гроза лесов и долов, в одно мгновение превратилась в толпу пускающих слюни, абсолютно безумных в своей влюблённости романтиков-переростков.

Один из здоровяков, стоявший неподалёку от крыльца, вдруг рухнул на колени прямо в сухую грязь, молитвенно сложил руки и завыл густым басом, от которого дрожали стёкла:

— О, свет очей моих! О, прекрасная дева Тьмутаракани! Позвольте мне стать жалким ковриком у ваших прелестных, маленьких ножек! Я буду греть их своей бородой каждую зиму!

Второй, тот самый, который ещё недавно плевался жабами, торопливо сдёрнул с себя тяжёлый шлем, пригладил вспотевшие волосы дрожащей рукой и, отпихнув товарища плечом, завопил:

— Не слушай этого немытого борова, о прекрасная нимфа! Посмотри на меня! У меня жилплощадь в Китеж-граде и кобыла породистая! Я тебе каждое утро буду ромашки в постель носить, только улыбнись мне!

На поляне началась возмутительная, нелепая суета. Здоровенные мужики, чьи лица были созданы для того, чтобы пугать непослушных детей, вдруг начали лихорадочно приводить себя в порядок, стараясь произвести на меня особенное впечатление.

Один пытался отполировать пыльный сапог собственной бородой, другой судорожно завязывал из своих длинных усов элегантный бантик, а третий и вовсе принялся рвать вокруг себя сухую, пожухлую траву, пытаясь соорудить из этого гербария хоть какое-то подобие романтического букета для дамы своего внезапно вспыхнувшего сердца.

— Отставить, братцы! – вдруг рявкнул Черномор, но в его голосе не было ни капли былой угрозы, лишь ревнивая паника. Он растолкал своих подчинённых, как кегли, подошёл поближе к крыльцу, смущённо ковыряя носком сапога землю, и потупил взгляд. – Она... она моя. Вы посмотрите на эту стать! На эти очаровательно гневные очи, сверкающие как изумруды! О, прелестная повелительница Тьмутаракани, забери мою душу, она мне больше ни к чему, ибо моё сердце бьётся только в такт твоему дыханию!