Книга Елена Троянская. Возмездие, страница 123 – Сьюзен Уилсон

Продолжая крепко прижимать к себе Астиному, ее отец попятился к выходу.

Гнев хозяина или насилие над дочерью. Положение Калхаса могло бы вызвать сочувствие, не будь он сам таким гнусным. Любовь к собственному ребенку была его единственной добродетелью, хотя с чужими отпрысками он не считался. Мой ребенок тоже прибыл в Трою по моему велению – не в качестве воина, а ради того, чтобы понаблюдать за битвами и понять, что требуется от мирмидонянского царевича. Когда бы ни бушевала битва на ахейской стороне реки Скамандр, Неоптолем неизменно наблюдал за ней с холма, наслаждаясь божественным видом смертельной схватки. К нему обычно присоединялся Калхас, чтобы читать знамения по происходящему на поле брани и парящим в вышине птицам. Неоптолем презирал скучные прогнозы провидца, но любил таскаться за ним по запекшейся крови после окончания сражения, когда Калхас осматривал раны и вывалившиеся внутренности мертвых и умирающих.

— Ты должен гордиться своим отцом. – Калхас искоса посмотрел на Неоптолема, пока они вдвоем стояли на холме, наблюдая за неразберихой внизу.

Я промелькнул перед ними на равнине, преследуя на своей колеснице Париса. Трусливый лучник спасался бегством – мчался туда, где ряды троянцев были гуще всего. Чуть раньше он стрелял по легким мишеням на краю поля боя, несомненно предвкушая, как расскажет о своей доблести Елене, чтобы ночью их соитие показалось еще сладостнее. Притиснутые друг к другу тела и грохочущие колесницы со взбрыкивающими, ржущими конями поглотили его, и теперь его лук стал бесполезен.

Неоптолем пожал плечами. Мой повод участия в сражениях – идея о ценности чести и репутации, которую я пытался ему внушить, – был моему сыну непонятен. После каждой битвы я заставлял его рассказывать, что он видел в тот день, и, хотя Неоптолем почти не замечал, кто победил или потерпел поражение – союзники или враги, мог всегда в подробностях описать самые страшные зрелища. Пока он жил в Скиросе, отправленный мной туда пожилой наставник обучал его пользоваться оружием в благородном бою. Но сын остался тем же мальчишкой, мучившим слуг игрушечным оружием.

Его внимание было приковано к Парису в ужасной накидке из леопардовой шкуры, которая делала его заметнее. Парис всегда надевал ее в бой. Это украшение принесло ему больше насмешек от своих, чем от ахейцев. Клятвопреступник отчаянно искал путь к спасению, спрятавшись за сражающихся на мечах воинов среди нестройных рядов троянских колесниц.

— Куда подевался Ахиллес? – воскликнул Калхас.

Моя колесница исчезла из виду. Она появилась снова, и в ней стоял только мой колесничий Автомедон.

Неоптолем вытянулся, пытаясь отыскать меня среди драки, которая тем временем становилась все ожесточеннее. Он топнул ногой. Может, я пал среди врагов и никто из мирмидонян не сумел мне помочь? Величайший из ахейцев лежит поверженный в пыли, а он все пропустил?

— Вон он! – заорал Калхас. Другой аристократ, не Парис, распростерся передо мной, в мольбе обнимая за ноги. Провидец усмехнулся. – Лучник сбежал, как девственница во время осады. Если подумать, так ему это, может, и нравится.

— Убей его, – пробормотал Неоптолем, сверля меня взглядом.

По сигналу мой товарищ поднял сдавшегося и увел с поля боя.

Тонкие губы сына скривились. С момента приезда в Трою он видел, что я брал в плен за выкуп больше, чем любой другой ахеец. И ему не приходило в голову, что ни один другой ахеец не поверг столько троянцев – благороднейших троянцев из самых богатых семейств. Мой сын считал, что на меня повлиял Патрокл со своим состраданием, и ему ужасно не нравилось, что наш кузен дожидается в лагере, когда к нему поступят пленники, чтобы заняться их ранами.