Книга Кавказ. Не чужая жена, страница 28 – Галина Колоскова

Люди подходят, расспрашивают, пробуют. Я улыбаюсь. Отвечаю ровным, спокойным голосом. Внутри нет опасений или сомнений, всё тихо. Я научилась ценить это состояние. Во мне тишина, что наступает после долгой бури. В ней слышен шелест листьев над головой и биение сердца моего сына, который сидит на корточках рядом со мной. Аслан с очень серьёзным видом раскладывает веточки укропа на головке брынзы.

И вдруг тишина взрывается.

Я чувствую на себе пристальный взгляд прежде, чем вижу «его». Знакомое, острое, колющее ощущение в спине. Сердце не стучит, а падает в бездонную пустоту. Я медленно поднимаю голову.

Он стоит в нескольких шагах. Смотрит на меня через толпу. Время останавливается. Шум рынка стихает, превращаясь в глухой гул. Я вижу только его. Всё такой же высокий. Но лицо… Лицо другое. Через бровь пролегает бледный шрам, резкая черта, которой раньше не было. Нос, когда-то прямой и гордый, теперь слегка перекошен. Братья таки нашли его. Они сдержали негласное обещание.

Он делает шаг в мою сторону. Потом ещё один. Подходит к столу. Мой сын инстинктивно прижимается к моей ноге, прячет лицо в складках цветного платья.

— Сырыф, – произносит он. Низким, проникающий прямо в душу голосом. От этого слова во рту появляется вкус пепла.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него. Внутри всё сжимается в тугой, холодный комок. Ненависть поднимается по горлу едкой волной. Но вместе с ней – что-то другое. То, старое и глупое. Отголосок девчонки, замирающей от одного его взгляда.

Любопытный взгляд прогуливается по столу, моей фигуре и замирает на лице.

— О твоих сырах все говорят. Очень хвалят.

— Спасибо, – отвечаю спокойно, чужим, ровным голосом. – Хотите попробовать?

Он качает головой. Пронзительные чёрные глаза, в которых я когда-то тонула, не отрываются от моего лица.

— Я всё помню, Сырыф. Каждый день.

Трус может помнить всё, что угодно. Презрительно приподнимаю уголки губ.

— Это не моё имя.

— Для меня – всегда твоё. «Светленькая». Ты и сейчас такая. Даже ещё красивее.

Он говорит очень тихо, почти интимно. Так, словно вокруг никого нет. Как будто нет сына, испуганно прижавшегося ко мне. Нет прошедших лет боли и унижений.

— Тебя наказали, – говорю я, не задавая вопрос, а как констатацию. Смотрю на его шрам. Очень хочется, чтобы ему было больно! До сих пор было больно так же, как было мне.

Он касается шрама кончиками пальцев. Легко, вспоминая с горькой ухмылкой.

— Да. И не только это. Мне сломали рёбра. Ногу. Два месяца ходил на костылях. Я заслужил это. И не жалуюсь. Думал о тебе каждый день этой боли.

Я не монстр, но в этот момент испытываю физическое удовлетворение.

В его глазах горит огонь. Огонь одержимости. В нём нет раскаяния. Есть боль, есть желание заполучить меня в собственность.

— Ты ненавидишь меня, – это не вопрос. В его голосе звучит что-то вроде удовлетворения. Ему нравится, что я его ненавижу. Это лучше, чем равнодушие.

Спешу его разочаровать.

— Ненависть – слишком сильное чувство для тебя, Азамат. Ты просто человек, который когда-то был на моём пути. И которого больше нет.

Я говорю это твёрдо, глядя ему прямо в глаза. Но внутри всё клокочет. Он прав. Я ненавижу его. Ненавижу за ту ложь, за тот обман, за радостное, слепое ожидание счастливого будущего, которое он во мне убил. За ту ночь, когда я стояла на краю обрыва и не могла решить, шагнуть вниз или вернуться к позорной жизни, которая казалась законченной.