Книга Нино и её призраки, страница 101 – Анна Теплицкая

Она ведь дала ему слово, что выйдет за него замуж, как только ей исполнится восемнадцать, а тут в один момент все поломала. Ия была очень решительная, хотелось бы и мне так быстро ориентироваться в сложных ситуациях. Вернулось ощущение, что на год старше — это не старше на восемь месяцев, а сильно умнее, опытнее и взрослее.

Всю дорогу до дома я думала, смогла бы я отказаться от Гелы ради Ии. Уже у их квартиры я решила, что могу.

Меня настигла великая бессонница. Я стала одержима мыслью о своем любовнике — если я не была занята терапией, то начинала думать о Нике. Оправдать его стало навязчивой идеей. Когда я разрывала наши с ним отношения, то была уверена, что поступаю правильно, но с каждым днем убежденность таяла. Я пообещала себе, если он будет звонить, не возьму трубку, а если напишет, не отвечу. Ник как чувствовал и больше не писал, но от этого становилось лишь хуже. Как можно не отвечать тому, кто не звонит? Я вздрагивала от каждого сообщения, от каждого звонка. Так прошла неделя, растянувшаяся для меня на целый год. Я переживала подлинные физические страдания, похудела, лицо осунулось. «Как можно так много думать о каком-то придурке, Нино», — одергивала я себя, но бесполезно, в голове варились в сладкой патоке мысли, и никто не мог меня от этого отвлечь.

— Говорят, золотой век романтики — это когда тебе шестнадцать, − продекларировала я. − Так и есть! Вот тогда я вела настоящую жизнь. У меня была красота, свобода, верная подруга, любовь, в конце концов, я была на редкость хороша. С годами все это уходит, и тебе достается не настоящая жизнь, а сепия. Сидишь дома, жаришь котлеты, мужа с работы ждешь, детям жопки вытираешь.

Николай Васильевич только качал головой. Он исписал уже не одну дюжину листков. «Я должна увидеть то, что прежде было для меня скрыто», — убеждала я его и сама верила в то, что говорила. Сколько информации, скрытой сознательным разумом, хранится там, в моей памяти. Но сейчас я готова к ней, готова была высмеять себя, подвергнуть все свои выходки жесточайшей критике, лишь бы заполучить к этой сокровищнице безвременный доступ. Я подумала, что готова всю жизнь ходить на приемы к Николаю Васильевичу, чего бы мне это ни стоило, и лишь бы он это мне позволил. Господи, а вдруг он умрет и лишит меня всего этого? Ему же больше шестидесяти. Эта мысль повергла меня в ужас: я открыла рот и прикрыла его ладошкой.

Врач, в отличие от меня, не размышлял о своей близкой кончине, а изображал из себя гениального психолога:

— Знаете, что я думаю, Нино? Сейчас вы проживаете самую счастливую пору своей жизни и не осознаете это.

— Глупости, — я подняла бровь. — Давайте не будем отвлекаться на мою настоящую жизнь.

Но он мне этого не позволил, напустил на себя строгий вид, сдвинул брови и стал выспрашивать про детей.

— У нас с вами осознанное фокусирование на собственных психологических проблемах. Мы здесь, чтобы их разрешить, а ваше неуемное желание только добавляет проблем.

Ладно, ладно, не кипятись, старичок.

— А вы заглядывали внутрь себя? — спросила я.

— Я живу там.

— И как?

— Комфортно. Вам кажется, что что-то не так в самом вашем устройстве, в самой вашей природе, верно?

— Скорее всего.

— Вы любите детей, Нино?

— Нет.

— А своих детей?