Книга Загранкомандировка, страница 30 – Дмитрий Штиль

— Почта, Виктор Сергеевич, — произнес он, кладя конверт на стол. — Бортом из Союза.

— Благодарю, — я кивнул, не отрывая взгляда от конверта.

Офицер вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

На бумаге не было привычных гражданских марок или ярких штемпелей. Только стандартный индекс полевой почты и номер абонентского ящика. Никакого упоминания Кабула. Я взял конверт в руки. Плотная советская бумага казалась чужеродным элементом в этом кабинете. Она сохранила едва уловимый запах типографской краски и прохлады.

Я аккуратно вскрыл конверт и развернул тетрадный лист, исписанный ровным, знакомым почерком Лены.

«Витя, здравствуй. У нас в Москве резко похолодало, осень в этом году ранняя и дождливая. Вчера достала зимние вещи с антресолей. В городе все по-старому, быт идет своим чередом. Встретила на днях жену твоего сослуживца из управления, передавала привет. У нас дома порядок, ничего не ломается, справляюсь. Юрий Петрович всегда на связи и готов помочь по любым вопросам.»

Я читал эти сухие, бытовые строки и четко считывал подтекст. Лена прекрасно знала правила игры: личная почта сотрудников за рубежом неминуемо проходит негласный контроль. Ни единого лишнего вопроса о командировке, ни просьб, ни жалоб.

За скупым описанием московской погоды стояла выдержка. Лена формировала для меня надежный тыл. Ее сообщение читалось между строк: «У нас все хорошо. Тебе не о чем тревожиться. Делай свою работу».

Я перешел ко второму абзацу. Почерк Лены здесь стал чуть более размашистым.

«Алексей идет на поправку. Вчера мы были на осмотре у профессора Макарова. Кризис миновал окончательно. Зарубежный курс препаратов, который удалось достать, дал отличную динамику. Организм полностью принял терапию. Макаров сказал, что показатели стабилизировались, и угрозы рецидива нет. Сын чувствует себя хорошо.»

Я выдохнул. В самом конце страницы была приписка, всего два слова, написанных с более сильным нажимом пера:

«Ждем. Возвращайся.»

Я аккуратно сложил письмо по линиям сгиба, убрал его обратно в конверт и положил в личный сейф, повернув ручку замка. Вернувшись за стол, я придвинул к себе папку с радиоперехватами и включил настольную лампу. Оперативная работа продолжалась.

Тусклый красный свет фотолаборатории позволял глазам отдохнуть после яркого кабульского солнца. В тесной каморке, оборудованной в подвале Представительства, густо пахло уксусной кислотой и фиксажом. Я пинцетом вытянул из кюветы узкую полоску пленки, поднес ее к лампе и выдохнул. На прозрачном целлулоиде отчетливо проступали ровные столбцы микроскопических цифр.

Романчук был жив. Канал работал.

Я бросил пленку в промывочную ванну. Тревога отменялась. Пауза не означала провала. Агент просто ждал, пока в его руки попадет материал, ради которого стоило нарушать график и рисковать.

Через час я сидел в своем кабинете за закрытой дверью. На столе — лист бумаги, увеличительное стекло и страницы одноразового шифроблокнота. Я выписывал цифры, вычитал значения ключа и переводил их в буквы. Рутина, не прощающая потери концентрации.

По мере того как из бессмысленного набора символов проступал связный текст, карандаш в моей руке двигался все быстрее. Это была не просто агентурная сводка. Романчук передал материал стратегического значения, вскрывающий внутренний конфликт в разведсообществе США.