Книга Код «Бинома», страница 84 – Дмитрий Штиль

— Какое принято решение? — коротко спросил я, чувствуя, как внутри сжимается ледяная пружина.

— Единственно верное в сложившихся обстоятельствах, — Зуев открыл папку и достал лист плотной веленевой бумаги. На нем стояли литеры высшего уровня секретности и две подписи, от одного вида которых у любого советского чиновника остановилось бы сердце. — Реактор не глушить. Вскрыть нарыв.

Зуев поднялся, обошел стол и встал вплотную ко мне.

— Политбюро утвердило план направленного сброса. Принято решение пожертвовать инфраструктурой третьего контура. Вы должны стравить всё критическое давление перегретого пара мимо турбин, прямо в технологический сбросной коллектор. В тайгу. Это уничтожит магистрали, снесет часть внешних построек и физически выкосит лес на километры вперед. Экологический ущерб, разрушение турбинного зала на десятки миллионов рублей — сейчас на это плевать. Главная и единственная задача — сохранить целостность активной зоны БН-800.

Он вложил документ мне в руки. Лист бумаги показался обжигающе тяжелым.

— Это твое спецпоручение, Ланцев. Вылетать немедленно. Спецборт уже греет турбины во Внуково-2.

— Как действовать по архитектору Волкову? — спросил я.

— Волков — ваш единственный ключ к железу, — отрезал Зуев. — Извлечь из изолятора. Посадить за пульт управления. Нам нужен его кустарный программный код. Его несанкционированное «окно» — это единственный шанс открыть внешние задвижки в обход вируса ЦРУ. Контролируй каждое движение его пальцев.

Полет прошел как в липком, тяжелом полусне. Я сидел в пустом, промерзшем насквозь десантном отсеке, пристегнувшись к жесткой откидной скамье, и слушал надрывный гул двигателей. Машину швыряло в воздушных ямах так, что жалобно скрипел силовой набор фюзеляжа. За круглым стеклом иллюминатора клубилась непроглядная тьма. Там, внизу, под бесконечным саваном рваных облаков, лежала скованная льдом страна. Бескрайняя уральская тайга казалась мертвой, но я физически ощущал: где-то впереди, в закрытом периметре ЗАТО, прямо сейчас пульсирует раскаленное стальное сердце реактора. Оно бьется в ловушке из бетона, накапливая гигантскую, чудовищную энергию, которую расчетливый враг превратил в часовую бомбу. И гербовый бланк в моих руках — единственный скальпель, способный вскрыть этот нарыв.

Через три часа ревущий военный транспортник Ан-24, с трудом пробивая плотную зимнюю облачность, жестко коснулся обледенелой бетонки военного сектора аэродрома Кольцово. Внизу выла глухая январская метель, бросая в иллюминаторы пригоршни колючего снега.

Как только я хлопнул дверью машины, водитель сорвал ее с места. Он гнал по заснеженной трассе в сторону ЗАТО, обгоняя грузовые автомобили.

Когда я, миновав тройной кордон охраны, ворвался в помещение БЩУ — блочного щита управления реактором — там царило пугающее напряжение. Это было похоже на капитанский мостик тонущего линкора. В спертом воздухе густо пахло озоном, нагретой изоляцией и корвалолом. За толстым бронированным стеклом ровно гудели трансформаторы, а на гигантских дугообразных панелях резервных пультов тревожно, с частотой пульса умирающего, подмигивали желтые индикаторы предельного давления.

Подполковник Серов первым шагнул мне навстречу. Он выглядел страшно: лицо приобрело землистый оттенок, под глазами залегли черные тени, воротник рубашки был расстегнут. Рядом с ним каменной глыбой возвышался полковник Заварзин.