Книга Код «Бинома», страница 70 – Дмитрий Штиль

Время 07:55.

Белозеров посмотрел на часы, затем перевел тяжелый взгляд на Серова.

Он кивнул. Санкция Москвы получена. Охрана периметра переведена в режим «Крепость». Никто не войдет и не выйдет.

Директор набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду.

— Начальнику смены. Приступить к выполнению программы физического пуска.

Его бас прокатился по залу, отразившись от пластиковых панелей.

— Есть приступить к выполнению программы физического пуска, — монотонно, как автомат, отозвался начальник смены. Он повернулся к оператору реакторного отделения: — Начать извлечение стержней системы управления и защиты. Группа один. Шаг — два сантиметра.

— Есть извлечение. Группа один. Пошла.

Никаких сирен. Никаких вспышек. Только сухой щелчок реле где-то в недрах пульта, и тихий шелест самописцев, чьи перья дрогнули и поползли по бумажной ленте.

Там, глубоко под нами, за метрами бетона, свинца и стали, в абсолютной темноте активной зоны, наполненной жидким натрием, начали медленно подниматься поглощающие стержни. Уран и плутоний просыпались. Нейтроны, до этого скованные бором, начали свой смертельный, но дающий жизнь танец, выбивая из ядер новые частицы.

— Нейтронный поток… десять в минус пятой, — доложил оператор, не отрывая взгляда от прибора.

— Идем по графику, — буркнул Белозеров.

Я смотрел на мониторы «Симбиоза». До этого момента система работала в режиме пассивного наблюдения. Она собирала данные, но не вмешивалась.

Волков изящно, почти театрально, нажал клавишу.

— Управление передано. ОГАС в активном контуре.

На экранах терминалов зеленые графики дрогнули. Чужеродный, заокеанский разум, переведенный нами на русский язык, впился своими цифровыми щупальцами в датчики советского реактора.

В эту секунду я почувствовал, как по спине потек холодный пот. Вот оно. Точка невозврата. Если алгоритм, который Волков с таким упоением дорабатывал по ночам, содержит ошибку… Если американская логика не поймет инертности нашего натриевого теплоносителя… Переходной процесс займет секунды. Реактор пойдет в разгон, и мы даже не успеем ударить по кнопке аварийной защиты (АЗ), потому что автоматика заблокирует ручной привод.

— Давление в первом контуре в норме, — голос оператора звучал сухо, но в нем слышалась легкая дрожь. — Температура теплоносителя растет. Сто восемьдесят градусов… Двести…

— Стержни, вторая группа, шаг один сантиметр, — скомандовал начальник смены.

Я впился взглядом в Волкова. Архитектор сидел, откинувшись на спинку кресла. Его руки больше не касались клавиатуры. Машина делала все сама. На центральном дисплее побежали колонки цифр. Модуль прогностики — тот самый, из-за которого мы рисковали всем — включился в работу.

Система анализировала рост температуры и давления, мгновенно высчитывала тепловую инерцию и сама, без участия человека, отдавала команды на насосы главного циркуляционного контура.

— Автоматика корректирует расход натрия, — с удивлением в голосе доложил оператор. — Очень плавно. Никаких скачков.

Белозеров шагнул к пульту, нависая над плечом оператора.

— Вижу. Самописцы идут ровно.

Минуты тянулись как часы. В нашем деле, в оперативном искусстве, как и в ядерной физике, есть одно золотое правило. Самые лучшие операции — это те, про которые не снимают кино. Кино снимают когда стреляют, взрывают, когда счет идет на секунды, а герой, истекая кровью, режет синий провод вместо красного.