Книга Тяжелый путь, страница 99 – Илья Ангел, Алекс Ключевской

— Какая проблема, вы о чём? — я удивлённо посмотрел на неё. — Когда я говорил, что у меня нет психологических проблем, я именно это имел в виду!

— Хорошо, — быстро согласилась она. — Вы позволите провести ещё один тест, только сейчас вербальный?

— Если вы мне скажете зачем…

— Вы меня боитесь? — она еле заметно усмехнулась, а я повторил её жест, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, закрываясь от неё.

— А вы пытаетесь взять меня на слабо, — наконец сказал я, встречаясь с её внимательным взглядом и очень осторожно проникая в её разум. А вот хрен тебе, Митя, тут стоит такой блок, что Рокотов позавидует. Я быстро убрал щуп, пока она не заметила, и попытался расслабиться. Так ведь говорят, если невозможно предотвратить насилие, то нужно максимально расслабиться.

— Получается? — она снова улыбнулась.

— Не особо, — я покачал головой. — Мне в большинстве своём всё равно, что обо мне подумают окружающие, кроме десятка близких мне людей. И я всегда могу договориться со своей совестью и гордостью. Они обычно очень охотно идут мне на уступки.

— Вы позволите задать вам несколько вопросов?

— Задавайте, — я вернул ей улыбку.

— Вас били в детстве? — от неожиданности я чуть со стула не свалился.

— Ого, вот прямо так в лоб? — я покачал головой. — Нет, меня ни разу не били в детстве. Пару раз, правда, прилетало мокрыми колготками от матери, но не могу сказать, что я этого не заслуживал.

— Вы считали себя избалованным ребёнком? — я только зубами скрипнул, но ответил.

— Да. Саша потакал мне почти во всём. Нельзя сказать, что я творил вообще всё, что хотел, но иногда случалось, да…

— Почему вы зовёте Александра Наумова Сашей?

— Привычка, — я прямо посмотрел на неё. — Сначала я делал это просто в пику ему, а потом привык.

— Как умер ваш отец? — когда прозвучал этот вопрос, я чуть воздухом не подавился.

— Это всем известно, об этом даже в газетах писали. Разрыв аневризмы…

— Я спрашиваю про вашего биологического отца, Дмитрий Александрович, не про Александра Наумова, — довольно мягко пояснила Рерих. Этот мягкий голос так сильно не вязался с ней, что я невольно ответил:

— Это был несчастный случай. Казимир упал с лестницы и сломал себе шею. Он был пьян, собственно, как и в остальные триста шестьдесят четыре дня в году, так что такой исход можно считать вполне закономерным.

— Вы видели это? — я вздрогнул и промолчал, тогда Рерих повторила. — Дмитрий Александрович, вы видели, как погиб ваш отец?

— Зачем вы хотите это знать? — я с ужасом услышал, что мой голос звучит глухо.

— Мне это совершенно ни к чему, — она пристально смотрела на меня. Постороннего вмешательства я не ощущал, значит, Рерих не пользовалась приёмами эмпатика, весьма серьёзно отнесясь к моему предупреждению. Но откуда в таком случае она знает⁈ — Вы утверждаете, что у вас нет проблем. Я вам говорю, что вы ошибаетесь. Проблема есть, и она идёт из вашего детства. Вы её не осознаёте, я её не поняла. Неужели это такой сложный вопрос? Вы видели, как погиб ваш отец?

— Да, я стоял внизу у подножья лестницы, когда он скатился прямо мне под ноги, — я словно слышал себя со стороны, словно это кто-то другой говорил, а не я. Что происходит?

— В вашем школьном деле написано, что смерть вашего приятеля с улицы, Быка, вы называете первой смертью, которую увидели. И что это сильно повлияло на вас, точнее, на ваше отношение к магии. Мне непонятна связь, но Вячеслав Троицкий именно так написал в характеристике, — её голос звучал как сквозь вату. А ещё я понял, что она готовилась к этой встрече. Дело моё читала, надо же.