Книга Эхо войны, страница 87 – Руслан Михайлов

Я не стал вдаваться в подробности — нетрудно представить, что именно может ожидать бесправную и достаточно молодую женщину, захваченную безжалостными чужаками-мужиками. Порой смерть гораздо предпочтительней. Инга резко передернула губами, сжала их — она точно поняла все правильно.

— Ладно, — кивнул Борис. — Инга, ты к грузовику. Живо. Битум, пробежишься и дальше по гребню. Твои зоркие глаза нужнее там, где обзор лучше. Еще тройку бойцов сейчас подниму. Смотри в оба.

— Ясно, — коротко ответил я и зашагал дальше, с трудом разминувшись с остановившейся Ингой.

Поймал себя на мысли, что, когда осматриваюсь, глаза первым делом ищут столбы черного грозного дыма: после вчерашнего случая у завода с диким взрывом в финале поневоле выработался рефлекс. Видишь дым — жди беды. Сейчас дыма не заметно, только легче мне от этого не становится — все мое нутро кричит о том, что эти места обитаемы.

Просто интуиция? «Чуток заиграла», как говорят охотники? Нет. Просто видно, что места обитаемы, как я с некоторым запозданием сообразил минуту назад. В наших голодных краях, выжженных солнцем и отстеганных постоянными ветрами, любая съедобная штука замечается влет и тут же подбирается. Так вот — здесь я ничего съедобного не видел. Вся съедобная растительность, обожающая крутые склоны, отсутствует, хотя должна иметься в изобилии в пустых местах. Нет мелких зверьков, не слышно их тревожного пересвистывания.

Где черепахи? Эти медлительные существа повсюду в весенние дни, это их время. Далеко от места обитания людей должны неуклюже ползать только родившиеся черепашата с мягким панцирем — их нет, хотя здесь более чем достаточно пищи для их прокорма.

В общем, здесь регулярно проходили знающие люди, умело собирающие и вылавливающие все подчистую. И проходят они в среднем не меньше чем раз в неделю, о чем говорят вон те некогда срезанные под корень, а теперь чуть отросшие ростки съедобной травки с солоноватым вкусом.

Дабы не ошибиться, я огляделся еще несколько раз, не поленился перевернуть пару камней, убедившись, что под ними нет молодых змеек и скорпионов, поискал взглядом яркие бутоны цветущих тюльпанов. Обнаружил всего два цветка — и это на таком громадном пространстве. Этого хватило, чтобы убедиться, и я повернулся к грузовику, намереваясь возгласом привлечь к себе внимание. Поняв, что глуплю, беззвучно выругал себя, дробно перебирая ногами, спустился к грузовику, вскочил на подножку и сообщил Борису, что местность обитаема и здесь ведется постоянное собирательство. Помрачневший русский кивнул, отвернулся, переглянулся с водителем, а я тем временем вернулся наверх, поднявшись по склону столь же легко, как и спустившись. Я тощий, жилистый, высушенный пустыней, тяжести во мне никакой.

Две машины медленно продвигались в успевшей раскалиться пустыне, тихо шелестел ветер, сметающий с гребней барханов и холмов мелкий песок. То и дело я бросал взгляд на старый автобус, переделанный под подобие внедорожника, — глупость, конечно, чересчур он длинный, рама непрочная, тут мелкими переделками и усилением не обойтись. Но пока машина продолжала движение, возглавляя отряд. Сидящие на его крыше люди Татарина то и дело поглядывали назад, на грузовик, понимая, что в случае чего только прекрасно вооруженные и обученные чужаки смогут нас защитить в серьезной стычке. Они смотрели с надеждой и опаской. А я глядел на пассажиров автобуса сверху вниз как на смертников с тех самых пор, как увидел остатки разбитой «Нивы»-Хурмы. Трудно сказать почему — просто автобус был таким же, как Хурма: старым, чересчур старым и слабым для тех тяжких надежд, что возложили на его проржавелые плечи и трясущиеся колесные оси.