Книга Дом на краю земли, страница 152 – Кейт Андерсенн

— На Инишморе нам довелось в этот раз увидеть селки. До того, как наткнулись на Оуэна.

— Селки?.. — прищурилась Элоди, а Эдмон вытянул шею во своей подушки, из-за чего жестоко раскашлялся, и каша с ложки шлепнулась ей на колени горячей плюхой. — Эдмон! — принялась оттирать ткань.

— И что… — прохрипел неугомонный доктор, совсем не заметив ее возмущения, — похожа она на Эль?

И чихнул. И закашлял, давясь слизью.

— Эдмон! — пришлось прикрикнуть снова, отложить ложку и поскорее плеснуть ему отвара. — Тебе молчать надо!

И он кашлял и пил, и Оуэн терпеливо ждал, пока откашляется, и пока она его напоит, и невозмутимо жевал свою кашу. А потом подмигнул:

— А ты ее и спроси. Может, она того — пока ты спишь, к нам и приплывала, доктор, — подмигнул Эй любопытному глазу больного.

Вот мальчишки, в самом деле. Элоди всплеснула руками, заявила, что тогда она пойдет доить и поить Ромашку, а эти двое вовсе не смутились и давай дальше болтать. Ладно уж. Доктор не станет себя загонять насмерть — знает, когда выставить этого друга. Но безумец какой! Сладу нет. В могилу ее сведет!

— В первую ночь это и случилось.

— О, в ту ночь она точно была со мной. Я видел.

А она застыла за стенкой и слушала, краснея. Первая ночь — это когда играли в пабе драконью джигу. Это когда все началось. Или оно началось раньше, а тогда просто… прорвало. Он снял с нее платье, она с него — рубашку. И… да, он растирал ее, чтоб не заболела, точно так же, как она теперь…

Мечтал о ее «волшебных руках». Ненормальный. Полоумный доктор… А сегодня ночью это он требовал, чтобы она сняла одежду и безуспешно размахивал руками. По усталому телу, так и не пришедшему еще в себя, разливалась волна нежности, перемежаясь с веселым хрюканьем знакомым мотивом:

А он нес имя и обещанье,

И свой милый дом, что ему пока незнаком.

Кивнув с улыбкой, указал я

В закат, горящий зеленым огнем:

'Дорога меж двух холмов, — шепнул, —

Заберет ненужный груз.

— Прямо всю ночь⁈. Ого, доктор!

— Нет, ты не так понял… — и снова жуткий кашель. — Я ее довел до дома, укутал в шкуру… — Эдмон замер, будто громом пораженный, — и оставил, пока не проснется, снаружи мерз…

— Вот! Видишь! Это перед рассветом и было. Туман лёг — носа не видать. И вот сидим мы у огня на берегу, дубнем, ждем, как развиднеется, и лодки можно будет вывести, и тут Лиам и говорит: «Глядите».

— И что?

Он снаружи мерз. Милый, бедняжка… «Я не железный»… Чтобы ее не тронуть, такую безудержную. Элоди заткнула рот кулаком, чтобы не выдать свое присутствие неуместным писком умиления и стыда.

— А ничего. Тюлени вышли на камни. Штук пять. И один — белый, как пена. Лиам говорит: «Сейчас шкуру сбросит — и пойдёт плясать». А Падди давай за камень прятаться: «Я её шкуру спрячу — будет у меня жена-селки».

Эй грустно хмыкнул. Падди⁈ Ну дает.

— Будто ему Грания бы позволила… А теперь что?..

— Что? — прохрипел Эдмон из подушки.

— Ох, доктор, совсем тебя горячка за ночь съела? Не помнишь ничего… Ну что — белый тюлень посмотрел на Падди пристально и ушёл в воду. И все остальные за ним. Как и не было. Лиам сказал: «Видал? Она умнее тебя, Падди. Знает, от кого держаться подальше». А теперь вона как все вышло, будто и вправду знала селки…

Эдмон снова раскашлялся, и Эй что-то бормоча, начал его поить. Элоди вздохнула и захромала в хлев. С жизнью часто ничего нельзя поделать. Ничего, кроме того, как мы на нее смотрим и что замечаем и какой дорогой идем.