Книга Смотреть нельзя трогать, страница 31 – Вик Арис

— Никакого не надо. И вообще, если ты сейчас скажешь хоть что-то в духе «я же говорил», я тебя столкну отсюда в реку.

Он рассмеялся тихо, по-прежнему не двигаясь с места.

— Ладно. Не скажу.

Я поднялась на ноги. Тело ныло от неудобной позы, голова была тяжелой, глаза, кажется, припухли, а внутри сидело очень неприятное ощущение: ночь закончилась, а вместе с ней закончилась и возможность делать вид, что ничего не происходит.

Потому что происходило.

Марк будоражил меня не потому, что красивый. И не потому, что наглый. И даже не потому, что знал, какой торт я люблю.

Он будоражил меня тем что он есть, и что он всегда рядом.

Я стояла на краю площадки, глядя на светлеющий город, и чувствовала, как подступает то самое взрослое, трезвое понимание, которого обычно так не хватает женщинам в плохих романах. Нельзя. Совсем нельзя. Неправильно. Опасно. Слишком много последствий. Слишком большая цена.

Только почему-то от этого знания легче не становилось.

— Варя, — позвал он тихо за спиной.

Я обернулась.

Он уже встал, взял в руки шлемы и смотрел на меня так, будто никуда не торопился, будто мы еще не вернулись в тот мир, где я — руководитель филиала, а он — мой стажер. Где есть Сан Саныч, офис, люди, сплетни, возраст, правила и все то, чем я так долго и старательно загораживалась от жизни.

— Поехали? — спросил он.

Я взяла у него шлем.

И в эту секунду совершенно ясно поняла только одно: к обычной жизни я, конечно, сейчас вернусь.

Но обычной она уже не будет.

В понедельник утром Москва выглядела так, будто никакой ночи под звездами не было вовсе.

Ни мотоцикла, ни реки, ни пледа в клетку, ни рассвета, когда я проснулась у Марка на плече, словно не взрослая женщина с безупречной репутацией, а героиня чужой дурной, слишком красивой для реальной жизни, истории. Был только привычный город, серое небо, пробка на Садовом и я — в строгой блузке, с собранными волосами, в машине, которая завелась с первого раза, как будто издеваясь.

Я смотрела на дорогу и пыталась вернуть себя в нормальный, понятный, рабочий режим. В тот, где люди либо подписывают договоры, либо срывают дедлайны, но никто не ложится щекой на плечо собственного стажера под утро, а потом не думает об этом беспрестанно.

«Ничего не было», — сказала я себе уже, кажется, в двадцатый раз.

И тут же сама же себе мысленно фыркнула.

Было.

Не поцелуев, не признаний, не безумия в полном объеме — если уж быть честной перед собственной совестью, границу мы не перешли. Но было другое. Было это ощущение странной, невозможной близости. Было то, как он смотрел на меня ночью — без привычной наглости, спокойно, всерьез, будто уже все решил за нас обоих. Было то, как я, вместо того чтобы убежать домой и забыть его к чертовой матери, осталась до рассвета.

И было, к моему отдельному стыду, то, как мое тело все еще слишком хорошо помнило его близость.

Я припарковалась у офиса, взяла сумку и очень медленно выдохнула. Все. Работа. Нормальная взрослая жизнь. Кабинет, письма, люди, графики, контракты. Никаких ночных площадок, никаких подрагивающих коленей, никакого внутреннего: «а если бы я не закрыла ему рот рукой?»

Я вошла в филиал с тем лицом, с каким приличные женщины входят в церковь после очень грешной субботы: собранно, холодно и заранее готовые отрицать все.