Книга Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали, страница 11 – Лина Мак

Моя девчонка. Которая двадцать лет была не моей по одной-единственной причине: два гордых барана и одна болтливая деревня.

Она меня заметила. Мгновенно подобралась — спина прямая, подбородок вверх. Флаг поднят, гарнизон к обороне готов.

— О, — сказала она. — Глава. Собственной персоной. Пришёл перекрыть нам хлеб? Или лавочку узаконить под снос?

— Пришёл убедиться, что ты не агитируешь население против законной власти.

— Законная власть сама себя дискредитирует. Гусями. В пять утра. С комментариями.

— Это культурная программа. Просвещение отдалённых территорий.

— Это мелкое хулиганство, — она поднялась с лавочки. — Статья, между прочим. Я узнавала.

— Она узнавала! — восхитился Митяй. — Семёныч, слыхал? Она про тебя узнавала!

— Про статью! — отрезала Люба, но — я видел, я теперь всё про неё видел — кончики ушей у неё порозовели. — Исключительно про статью. Всего доброго, граждане. Пойду, пока представитель власти не оштрафовал меня за громкий смех.

И ушла. С гордо поднятой головой, походкой «пленных не берём». Метров через двадцать, правда, обернулась. На полсекунды. Проверить, смотрю ли.

Смотрел. Ещё как смотрел.

— Семёныч, — Митяй похлопал ладонью по освободившейся лавочке. — Сядь. Разговор есть.

Я сел. Нюра деликатно отвернулась, но уши у неё развернулись в нашу сторону, как локаторы.

— Я тебе как старый человек скажу, — Митяй смотрел вслед Любе. — Я на этой лавке сорок лет сижу. Я тут всё видел. И как ты за ней в юности бегал, видел. И как она уезжала — тоже. Она в маршрутке ревела, я в окно видел, а ты, дурень, на станцию так и не пришёл.

— Митяй...

— Не мычи. Ты вот что пойми: бабы, они как электричка. Одну упустил — жди следующую. А эта, — он ткнул палкой в сторону Любкиного дома, — эта не электричка. Эта — последний поезд, Семёныч. Литерный. Больше по нашей ветке такие не ходят. Так что либо силки расставляй, либо отпускай насовсем. Третий раз она не приедет. Возраст у вас не тот, чтобы по двадцать лет думать.

Я сидел, мял батон и молчал. А внутри что-то поворачивалось — тяжело, со скрипом, как тот вентиль. Двадцать лет я жил на запертой воде. Удобно, между прочим: сухо, спокойно, ничего не течёт. И ничего не растёт.

— Нюра, — сказал я наконец. — Ставки ещё принимаешь?

— А то! — оживилась бабка. — Тебе на какой исход?

— На Покров, — сказал я и встал. — Поставь на Покров. Всё, что там у Митяя накоплено.

— Э! — взвился дед. — Ты мне пенсию не транжирь!

— Я тебе её удваиваю, — сказал я и пошёл домой.

Чего уж тянуть. Силки так силки.

Знать бы ещё, кто в них первым попадётся. Хотя, если по-честному, я уже знал. Я в них сидел с той самой остановки. С чемоданом её дурацким. С «Серёжа?» этим, от которого у меня неделю в груди гудело, как в трансформаторной будке.

Гуси у сарая проводили меня понимающим гоготом. Богдан, прораб, посмотрел с уважением.

— Завтра выходной, — сказал я ему. — Экскурсий не будет. Начинаем мирные переговоры.

Знал бы я, что вместо переговоров назавтра будет ливень, — соломки бы постелил. Хотя нет. Не постелил бы. Как оказалось, это был лучший ливень в моей жизни.

*Люба*

Ливень обрушился на Гусиновку, как обиженный поставщик, — внезапно, с претензиями и без предупреждения. Только что было душное марево — и вот уже небо прорвало по всем швам, и вода лупила по теплицам так, будто у неё с ними личные счёты.