Книга Искатель, 2011 № 01, страница 12 – Кир Булычев, Василий Щепетнев, Юрий Достовалов, и др.

— Что — в соседнем? — насторожился Ракитин. — Ты уже слышал?

— Да так... Нет, не слышал, предположил только. — Слишком серьезный был капитан, и разговора требовал серьезного. — А что, где-то... случилось?

— Да. Но — настоятельная просьба помалкивать. Дело на контроле, — он указал сигаретой на потолок, потом предложил: — Закуривай.

— Когда это я курил, — покачал я головой и протянул баклажку. — Пей!

— Когда это я отказывался, — ответил Ракитин.

Пришлось наливать, благо рюмка, что хранилась в столе, пережила разгром.

Ракитин выпил, поблагодарил кивком.

— Закуски не держу, — извинился я.

— И не держи. — Капитан достал из кармана конфетку. Ею и закусил. Потом вышел на порог и склонился над дверью. — Видишь, изнутри выбивали?

— Как — изнутри?

— Просто. Дерево-то сгнило, трухлявое, шурупы выскочили. — Он опять встал на колени, приглядываясь к царапинам на двери, чуть даже не обнюхивая ее.

Ракитин, я знаю, о собаке мечтает, ищейке. Но все упирается в финансирование. Милиционера или медицинского эксперта мама-папа родят, выкормят, вырастят, выучат, а потом он уже и сам кормится, как может. Служебную собаку кормить нужно от рождения и до смерти. Опять же проводнику жалование... Потому капитан от нужды развил в себе наблюдательность, остроту взгляда, а иногда кажется, и чутье тоже.

Ушел он, впрочем, недалеко, и тут же вернулся.

— Слишком уж неожиданно. Всяко бывает, но чтобы украли труп, только труп, и ничего, кроме трупа... Заключение твое на месте?

Я вздрогнул. Если еще и это...

Но оно лежало в ящике стола — так, как я его вчера положил.

— И на том спасибо. — Заключение он полистал, потом отдал поднявшемуся из подвала Виталию. Тот с холода тоже покусился на баклажку, а за ним хлебнул и главврач.

День начался дружно.

Фантазия моя разыгралась. Деревенский Франкенштейн, секта некрофилов, что еще?

Между прочим, не так это и невероятно — некрофилы. Но ведь не моя забота. Или моя? Мы в ответе за тех, кого вскрыли?

Странно, но отчасти я чувствовал себя именно в ответе. Если мы отвечаем за больных, отчего ж не побеспокоиться и о мертвых?

Не нравится мне это дело.

Совсем не нравится.

Еще и Маркиза ночью выла... Не одной ли цепи звенья? Вспоминая поговорку про конюшню, я притворил дверь в кадаверную и пошел работать.

В больнице на меня поглядывали с любопытством, но с расспросами не лезли. Даже представлять не хочется, какие слухи сейчас плодит коллективное бессознательное. Например, что доктор продал тело секте сатанистов, а взлом имитировал сам, для отвода глаз. Но по глупости — доктор-то наш не шибко умен, иначе сюда бы не приехал — взломал дверь изнутри. На чем и попался.

Версия не хуже других, верно? Отлично объясняет взлом, вернее, вылом двери и разбитое окно.

Возвращаясь вечером домой, я заметил: в почтовом ящике что-то белеет. Счет? Рановато.

Конверт! Настоящий почтовый конверт! Я прошел в квартиру, вымыл руки. Уселся в кресло, постарался успокоиться и только потом распечатал конверт.

На двойном листке ученической тетрадки была написана одна строчка:

«Доктор! Женщина из Волчьей Дубравы — упырь!»

Я ждал другого письма. Года три, как ждал. Видно, не срок. Подожду еще.

А с этой бумажкой что делать? Отдать Сергиенко на предмет отпечатков пальцев. И вообще, пусть приобщат к делу.