Онлайн книга «Искатель, 2011 № 02»
|
Секретарша Тонечка приоткрыла дверь и бросила мне, само собой, торопливо: — Сергей Георгиевич, к прокурору. Неужели прознал, что я день болтался по городу? Или новое дельце, или отчет по срокам расследования, или выезд на происшествие? Тут не угадаешь... Виталий Аркадьевич, как всегда, в мундире старшего советника юстиции, выглядел генералом. И, как всегда, начал разговор не с того, зачем вызывал, а с темы посторонней: — Сергей Георгиевич, как вы относитесь к понятию «доброта»? — Предпочитаю понятие «гуманизм». — Классик сказал, что не красота мир спасет, как принято считать, а доброта. Согласны вы? — Мир спасет не красота и не доброта, а разумность. Прокурор мне нравился тем, что не только заботился об уголовных делах, но и размышлял о них. Я не привечал тех, что был зациклен только на своем деле, но все же к чему посреди рабочего дня заводить разговор о доброте? Но он продолжил: — Доброта... Раньше звери кушали людей, а теперь люди едят зверей. В пансионате «Зорька» администрация съела медведя, любимца детей. Вот к чему разговор о доброте. Не хочет ли прокурор возбудить уголовное дело, а расследование поручить мне? Я тут же начал придумывать отговорки. Но он неожиданно спросил: — Как дела с трупаками? — Разбираемся, Виталий Аркадьевич... — В приемной сидит женщина, ее надо опросить. Я сопроводил ее в свой кабинетик. Она дисциплинированно выложила передо мной паспорт, хотя я не просил: Елена Александровна, пятидесяти семи лет, пенсионерка. Я спросил: — Вас пригласили в прокуратуру по телефону? — Нет. — Повесткой? — Тоже нет. Я спрашивал, потому что уголовного дела о негуманном отношении к медведю еще не возбудили. — Елена Александровна, неужели вас доставили на машине с мигалкой? — Я сама приехала на автобусе. Понятно. О том, что медведя больше нет, писали многие газеты. Возмущались, протестовали, клеймили, требовали наказать виновных... Видимо, Елена Александровна была из сотрудников пансионата и не стала дожидаться вызова. — Медведь вкусный был? — спросил я мстительно. Ее голова, до этого момента поникшая, вскинулась тяжело. Она смотрела на меня так, будто я только что влетел в форточку. И сказала каким-то малозвучно-абстрактным голосом: — Не понимаю вас... Мы помолчали обоюдно. Первой заговорил она: — Я пришла с жалобой. — На что жалуетесь? — У меня сын умер... — Извините, Елена Александровна, я кое-что перепутал. Прокурор ввел меня в заблуждение разговором о добре и зле, о съеденном медведе. Объяснять это посетительнице ни к чему, извиняться вроде бы глупо, поэтому все свое сожаление я вложил в голос, спросив чуть ли не елейно: — Что случилось с сыном? — Умер от инфаркта в двадцать восемь лет... — У вас, наверное, трудности с похоронами? — Никаких трудностей: сына-то нет. — Нуда, умер... — Нет как такового. Ее лицо вспотело до влажного блеска, и я не сразу догадался, что оно таким стало от постоянных слез. Но я не понимал эту женщину, что выразил молчанием. Она спохватилась: — Сейчас объясню. Андрей умер ночью. После врача я вызвала труповозку. Сказали, что придет часа через два. Сидеть одной страшно. Моя квартира на первом этаже, и я поднялась к соседке этажом выше. На двери оставила записку, где я. Часа через полтора — стучат. Приехала труповозка. Я спустилась, открыла дверь, санитары вошли... А тела Андрея нет. |