Книга Сколько волка ни корми, страница 95 – Карина Володина

И почему-то ещё больше Врану улыбаться хочется. И почему-то ни Солн с историей своей зловещей мысли его не занимает, ни туша коровья с глазами потускневшими, ни Лесьяра со всеми уловками её.

— Что Лесьяра сказала? – Бая спрашивает, казалось бы, речи его ласковые мимо ушей пропуская, – но вспыхивают в глубине глаз её огоньки знакомые, всё без слов Врану говорящие.

— Что сказала… – Вран наклоняется слегка, берёт её за руки – и одним движением к себе притягивает, окончательно на ноги вздёргивая. – Да большая ли разница, что сказала? Главное сейчас – что ты мне скажешь.

Плоть к плоти Бая стоит, грудь к груди, рубаха к тулупу. Впервые Вран жалеет, что тулуп на нём в пору весеннюю, промозглую ещё, – всё бы он сейчас отдал, чтобы тоже в одной рубахе перед Баей оказаться. Чтобы не дублёная шкура оленья тела их разделяла, а ткань грубоватая, но тонкая. Чтобы, когда Бая вдох делала, всей кожей Вран его ощущал, всем существом своим.

— Скажу… – говорит Бая задумчиво, уже не в глаза ему глядя – чуть ниже. – Скажу, что…

Но так и не узнаёт Вран, что же сказать она ему собиралась.

Хихикает кто-то неподалёку совсем, шуршит по склону холма осокой только заколосившейся. Быстро Бая на звук голову поворачивает, присматривается – и мрачнеет её взгляд.

— Ичетик, – говорит она негромко. – Пойдём-ка отсюда, Вран. Ичетики – это…

— Знаю, – отвечает Вран.

Это он хорошо из рассказов Солна помнит. Помнит и то, что самому ему в осоку вглядываться бессмысленно – не увидит он там ничего, невидимы ичетики для глаза человеческого. Только волчьему показываются.

Ичетики – дети однодушные… стоит ли Врану продолжать? Дети однодушные, при родах умершие или лесом забранные. У Врана в деревне всегда игошами их кликали, верили, что в домовых дети такие превращаются – не те, кого родители в лесу бросили, конечно. Те, кому волк путь в этот мир преградил, когда живот матерей они покидали.

Бродят ичетики по лесу, никому они не нужны – родные от них отреклись, к русалкам двоедушным с упырями им тоже не присоединиться. Гадости порой делают, но безобидные, мелкие: то корзинку с ягодами украдут, то ногу твою в канаву подтолкнут. Ничего опасного в ичетиках нет – но и помочь им никак нельзя. Не понимают они, безногие, безрукие, гусеницами резвыми по земле ползающие, что не так что-то с ними; зверьками дикими, проказливыми бесконечный век свой коротают, напоминанием всем увидевшим их служат – о том, как порой люди детей своих любят.

— Знаю, – повторяет Вран. – Пойдём, пойдём. Знаешь, я тут место одно дивное…

Запинается Вран. Вспоминает, что и в том месте люди следы свои оставили.

— И что за место? – спрашивает Бая.

— Да неважно, – качает головой Вран, и сжимаются чуть сильнее пальцы его на запястьях Баи. – Неважно, красавица. Покажу тебе позже как-нибудь. Ты мне лучше расскажи, что за сон-то волшебный ты видела недавно? Слышал я краем уха об этом сне, очень уж мне любопытно…

Видит он по глазам Баи, что, как всегда, догадалась она обо всём. Все уловки его Бая чувствует – не обмануть её.

Но всегда Бая ему в ответ подыгрывает.

— Сон? – сужает глаза она лукаво, под локоть его беря. – И как же уши твои до разговоров о сне этом дотянулись?

И скоро, скоро совсем лукавство это искренним становится, а не притворным. Скоро, скоро совсем хихиканье ичетика приглушается – как только остаётся холм далеко за спинами их.