Книга Искупление сына Одина, страница 59 – Mythic Coder

Она снова откинулась к щитам и закрыла глаза, а Тор остался сидеть, слушая, как драккар скрипит в ночи и как в его собственной голове шепчутся лица мёртвых. В этом шёпоте не было проклятий, только память, от которой не спасают ни молот, ни меч, ни молитвы — ни богов, ни тех, кто когда-то считал себя выше любого смертного.

Под утро, когда небо на западе чуть посерело и звёзды начали гаснуть, будто кто-то один за другим тушил их мокрыми пальцами, Тор выбрался к борту. Волна была уже спокойнее, драккар мерно покачивался, фонарь под мачтой еле теплил, бросая мутный круг света на палубу. У самого носа, поджав под себя ноги, сидел Бьёрн, жуя сухой кусок рыбы, который скрипел на зубах, как песок. Старик смотрел не на воду, а туда, где серела линия горизонта, словно мог прочитать по этой тонкой черте, что ждёт их дальше — штиль, шторм или чья-то смерть.

— Всегда так? — спросил Тор, прислоняясь плечом к борту рядом. — Чтобы победа пахла дымом и криками тех, кто даже не знал, что умрёт этой ночью. Чтобы огонь оставался за спиной, а в голове звучали голоса.

Бьёрн ещё немного пожевал, не сразу отвечая. Нижняя губа у него чуть дрожала от холода, седые волосы спутались солёными прядями, морщины на лице казались вырезанными ножом. Он сплюнул в сторону, вытер рот тыльной стороной ладони и только потом повернул к Тору свой выцветший взгляд.

— Море не спрашивает, кто прав, а кто нет, — хрипло сказал он. — Оно просто забирает тех, кого слабее держат на ногах. Сегодня — их, завтра, может, нас. Набеги — такая же часть нашей жизни, как штормы. Пока берём мы — наши дети едят. Придут другие — будут брать нас. Так уж оно крутится.

Тор сжал пальцы на краю борта так, что костяшки побелели.

— А если помнить каждого? — тихо выдохнул он. — Каждое лицо, что лежит теперь под тем огнём? Хочется верить, что это хоть чего-то стоит, кроме серебра в мешке.

Бьёрн усмехнулся, но смех вышел сухим, как его рыба.

— Если слишком много думать о каждом лице, — сказал он, снова глядя на горизонт, — можно просто перестать поднимать меч. А море таких не любит. Оно либо делает тебя твёрже, либо жрёт.

Он замолчал, и какое-то время слышно было только шорох волны у носа, да тихое сопенье спящих за спиной. Потом старик добавил уже почти шёпотом, так, будто говорил не с Тором, а сам с собой:

— Но есть такие морды, да… которые не уходят. Хоть сколько ни пей, хоть сколько песен ни слушай. Сидят в голове до конца дней, как камни на мелководье. О них скальды не поют, зато ты сам каждый раз спотыкаешься.

Тор посмотрел на него внимательнее и заметил, как в тусклом свете фонаря на миг дрогнули его глаза — будто в них вспыхнуло отражение другого огня, старого, давнего. Тень чужих лиц проскользнула по морщинистому лицу и ушла, но след оставила. И Тор понял, что этот человек, видевший десятки берегов и сотни набегов, тоже носит в себе тех, кого не смог ни спасти, ни забыть.

За время пути раны начали ныть сильнее, чем в первый горячий час после боя. Адреналин ушёл, пламя на берегу осталось позади, и боль вернулась в тела, как волна в отлив. Люди всё чаще тихо стонали во сне, шевелились, прижимая ладони к перевязанным местам. Сначала к Тору подходили только свои — гребцы с разбитыми пальцами, воины с рассечёнными бровями, с ушибленными рёбрами, проколотыми руками. Он молча брал их за запястья, прижимал ладонь к ране, выжимая из себя по капле то самое тепло, что уже стало тяжелее любого груза на борту.