Книга Искупление сына Одина, страница 53 – Mythic Coder

Тело стало тяжёлым, как мокрая ряса. Монах повис на клинке, затем медленно сполз, и меч вышел из раны с тихим, липким звуком, оставив за собой горячий след. Кровь потекла по его животу, по краю рясы, капая на серые плиты пола, где уже лежали сломанные свечи и клочья воска. Тор машинально отступил на шаг, чувствуя, как пальцы сильнее сжимаются на рукояти, будто только крепость хвата могла удержать его от падения.

Когда тело рухнуло, мир вокруг будто дернулся и замедлился. Крики, стук ног, звон стали о камень — всё стало глуше, как будто кто-то накрыл монастырский зал толстым слоем снега. Тор стоял над монахом, глядя на тонкое лицо, в котором удивление ещё не успело окончательно смениться пустотой. Он пытался дышать, но каждый вдох казался чужим, как будто воздух больше не предназначался для него.

И впервые он ясно осознал: сейчас он убил человека, который, возможно, никогда не держал оружия. Не героя из песен скальдов, не воина, что шёл навстречу клинку с поднятым щитом, а того, чьи руки привыкли к книгам и молитвам, к свечам и камню. Кровь этого человека ничем не отличалась от крови тех, кого Тор когда-то называл «расходным мясом» для Вальгаллы, но теперь она расплывалась по каменному полу так тяжело, что каждый её капля ложилась на него, как новый, невидимый шрам.

Бой в монастыре был коротким, но жестоким, как удар по тонкому стеклу. Несколько монахов, вместо того чтобы бежать, попытались отбиться чем придётся: один замахнулся тяжёлым подсвечником, другой схватил первый попавшийся табурет, третий держал перед собой толстую книгу, как щит. Они падали один за другим, не выдерживая натиска стали, привыкшей к настоящим войнам. Подсвечник громыхнул по щиту, но тут же получил ответ в виде резкого удара рукоятью в грудь; табурет разлетелся под мечом, словно сухая щепа.

Ингрид ворвалась в один из боковых залов вместе с двумя воинами, как порыв холодного ветра. Её щит ушёл вперёд первым, приняв на себя тяжёлый удар деревянной дубины — звук был глухим, как удар по двери. Щит дрогнул, но устоял, а меч, который она держала чуть сзади, ответил короткой, уверенной дугой по руке нападавшего. Дубина с глухим стуком упала на камни, пальцы монаха разжались, и он осел на колени, прижимая окровавленную кисть к груди, уже не как защитник, а как человек, которому просто больно.

Тор прикрывал проход, стоя чуть позади, у сужения между колоннами. Его меч встречал слабые, хаотичные удары — то обломок скамьи, то кочергу, то какой-то железный прут, выдранный из печного устройства. Эти движения нельзя было назвать боем, это было отчаянное метание тех, кто никогда не держал оружия всерьёз. Он отбивал их почти машинально, лёгкими движениями запястья, и чувствовал себя не в битве, а в странной мясорубке, где одна сторона вообще не умеет драться, а просто ломается под ударом. Каждый такой удар отдавало не в плечо, а в затылок — мысли сталкивались, как люди в узком коридоре.

Харальд где-то сбоку громко смеялся, как на весёлой драке в пьяную ночь. Он срывал со стен металлические украшения — подсвечники, оклады, кольца, — всё, что казалось ему ценным, и бросал в мешок, который тащил за собой один из молодых. Попавшийся под ноги монах попытался отползти в сторону, но Харальд, не прекращая смеяться, пнул его сапогом в бок, потом ещё раз, уже в голову, чтобы убедиться, что тот больше не встанет. Тело перевернулось на спину, глаза остались открытыми, глядя в потолок, где дрожали отблески огня.