Книга Искупление сына Одина, страница 131 – Mythic Coder

Тор повернул голову и увидел, как у неё напряглась челюсть. Не от холода — от ярости, которую она привыкла прятать глубже, чем рану.

— Ты думаешь, тебя заставят? — спросил он.

Ингрид пожала плечами, но в этом движении было больше упрямства, чем сомнения.

— Попробуют, — сказала она. — Всегда пробуют. Словами, заботой, сладким голосом. Будто мне делают добро. Будто моя доля — чужая верёвка, и её можно накинуть на шею, улыбаясь.

Она коснулась рукояти меча, лежавшего рядом, как будто проверяла, на месте ли дыхание.

— Я не знаю, умею ли быть кем-то ещё, — призналась Ингрид. — Меч для меня не просто железо. Это моя правда. Им я доказываю не им… себе, что я сама выбираю, кем быть.

Тор слушал и чувствовал, как внутри у него тянутся в разные стороны две силы. Одна хотела закрыть её от любого удара, от любой беды, от самой войны. Другая понимала: если он закроет её от выбора, это и станет ударом, самым точным.

— Я думал, что защита — это щит, — медленно сказал Тор. — А выходит, защита — не отнимать меч из рук.

Ингрид взглянула на него прямо, и в этом взгляде была усталость зимы и живая, горячая весна под ней.

— Вот, — тихо сказала она. — Это и есть правда. Не песни про женскую долю. Не слова у стола. А то, что ты сейчас понял.

Тор сделал глоток прохладного воздуха, будто он мог смыть им жар, поднявшийся под рёбрами. Снег перед их ногами темнел от капели, и в этих маленьких тёмных точках было что-то неумолимое, как счёт времени. Он смотрел не на Ингрид, а чуть в сторону, на двор, чтобы не выдать лица, как мальчишка.

— Если мы переживём это, — сказал он наконец и сам услышал, как грубо вышли слова, как будто он рубит сучья, а не говорит о сердце. — Мне не хочется уходить. Ни… туда, где я был. Ни куда-то ещё. Где нет тебя. Где нет Хассвика.

Он замолчал, и тишина между ними стала плотнее. В ней слышно было всё: как трещит где-то полено в доме, как скребётся под крышей ветер, как капля падает в снег и тонет. Тор сжал пальцы на колене так, что ногти впились в кожу, и не отдёрнул руку, словно хотел наказать себя за сказанное или проверить, выдержит ли он.

Ингрид замерла. Она уставилась на снег перед собой, на следы сапог, на тонкую корку льда в лужице, и долго не шевелилась, будто взвешивала каждую букву. Её плечи чуть поднялись — не от холода, от внутренней борьбы, которую она не привыкла показывать.

— Я не знаю, сколько нам отмерено, — сказала она тихо, и голос у неё был ровный, но в нём дрожал край, как тонкая сталь, если её держать над огнём слишком долго. — Завтра может случиться всё. И хорошее, и такое, что язык не поднимется назвать.

Она повернула голову и посмотрела на него так, будто видела не только его руки и лицо, а то, что у него под кожей — тот самый гром, который иногда молчит, но никогда не уходит.

— Но если бог грома готов остаться в деревне у фьорда, — продолжила Ингрид и чуть усмехнулась, — значит мир стал ещё более странным местом, чем я думала.

В этих словах не было обещания. Не было и отказа. Только осторожная правда, как тёплая ладонь на ране: не лечит сразу, но даёт понять, что ты не один. Тор выдохнул, и на миг у него внутри стало светлее, словно в облаках разошлась щель и туда, в тёмный двор, упал тонкий луч.

— Странный, — согласился он хрипло. — Но я… я не хочу, чтобы он снова стал прежним.