Книга Искупление сына Одина, страница 105 – Mythic Coder

Он сделал шаг вперёд, чувствуя, как хрустит снег под сапогами.

— Если вы дадите крови бежать дальше, — сказал Тор негромко, но так, что каждое слово было слышно, — к весне ярл Эрлинд увидит в Хассвике не деревню воинов, а стаю собак, грызущих друг друга за старые кости.

Кто-то дернулся, кто-то судорожно хмыкнул, но никто не перебил.

— Вы говорите о чести, о долгах, о том, кто первым поднял кулак, — продолжал он. — Но, когда чужие драккары войдут во фьорд, им будет всё равно, чья клятва на чьей крови стоит. Они увидят только, что здесь уже пролита кровь своими руками. И добьют.

Его взгляд скользнул по лицам Лейфа и Олафа, потом по их людям — по сжатым ртам, по белым костяшкам пальцев.

— У ваших детей одни и те же игры и страхи, — сказал Тор. — Они играют в одних сугробах, бегают к одному колодцу, боятся одних и тех же ночных криков ветра. Им всё равно, чей отец кого когда-то не поприветствовал на празднике и кто кому не вернул горсть серебра десять зим назад.

Он замолчал на миг, чувствуя, как холодный воздух режет горло.

— Если вы хотите, чтобы они росли в деревне, а не среди углей и костей, — тихо добавил он, — то хотя бы часть этой крови придётся оставить внутри груди, а не на снегу.

Его слова повисли в холодном воздухе, как пар. Никто не поспешил хлопать по плечу или одобрительно кричать, не было ни смеха, ни быстрого согласия. Но напряжение вокруг круга всё же чуть отступило: кулаки разжались, кто-то тяжело выдохнул, кто-то отвёл взгляд от противоположной стороны, будто на миг вспомнил, что под этим небом у всех одна зима и один фьорд.

Долгая пауза растянулась над холмом, как тугая верёвка. Ветер шевелил края плащей, снег поскрипывал под ногами тех, кто переступал с пятки на носок, но никто не решался первым нарушить тишину. Все смотрели на Сигмунда.

Ярл провёл ладонью по бороде, будто отбрасывал лишние мысли, и заговорил так, чтобы даже самый глухой старик услышал каждое слово:

— Верёвки не будет.

Шорох прокатился по кругу. Кто-то выдохнул с облегчением, кто-то, наоборот, втянул воздух, как перед ударом.

— Сын Олафа поднял руку на соседа и довёл дело до смерти, — продолжил Сигмунд. — Но не один он замешал кровь в снег у колодца. Слова тоже били. Нож тоже тянули. Поэтому я не дам вам казни, которая расколет Хассвик надвое.

Он повернулся к стороне Олафа, и взгляд его стал тяжелее.

— Но и пройти мимо крови я не могу. Твой сын уйдёт из деревни на год. Будет служить в дружине моего родича на другом берегу. Там его имя никому ничего не скажет, и каждый день он будет помнить, почему не спит под своим кровом. Вернётся — если вернётся — другим человеком. Для вас он жив, но Хассвик год будет жить без его рук.

Олаф скрипнул зубами так, что послышалось даже сквозь ветер. Плечи его напряглись, но он не возразил, только коротко кивнул, принимая удар судьбы так, чтобы не потерять лицо перед своими людьми.

Сигмунд перевёл взгляд на Лейфа.

— Ты потерял сына, — сказал он мягче, но без жалости. — Это плата, которую ни один серебряный долг не покроет. Но я признаю твой урон перед всем домом. Этой зимой и до середины весны твой двор будет освобождён от части сборов. Рыба, зерно, труд — то, что ты должен был отдавать, останется под твоей крышей. Ты не получишь чужой крови, но твои живые будут есть за двоих.