Книга Демон играет на нервах. Долго и дорого, страница 25 – Афина Туле

Весь этот бесконечный день прошёл для меня как в полубреду. Спать под открытым небом, когда вокруг чинно гуляют благообразные горожане, няньки с орущими детьми и высокомерные дворяне — то ещё удовольствие. Мне приходилось сжиматься в комок, накрываться собственными крыльями, как куцым одеялом, и глубже прятать лицо в воротник, молясь только об одном: чтобы меня, упаси Бездна, не узнал кто-то из прежних светских знакомых.

Прохожие брезгливо косились на оборванного, грязного демона. Пара бродячих собак проявила ко мне излишне нездоровый интерес, привлечённая заманчивыми кухонными запахами наваристого супа, а городская стража дважды бесцеремонно будила меня грубыми пинками по сапогам, требуя «не портить своим присутствием вид приличного места». Я сквозь зубы бормотал невнятные извинения, перетаскивал чемодан на другую лавку, в густую тень раскидистых старых дубов, и снова проваливался в тяжёлое, рваное забытьё. Голод противно и настойчиво сосал под ложечкой, а в голове упрямым хороводом крутились холёные лица «лучших друзей». Тех самых, которые ещё неделю назад клялись мне в вечной верности.

Вечер застал меня в «Золотом Копыте».

Кое-как отмывшись на закате в холодном общественном фонтане Нижнего квартала под удивлённые и подозрительные взгляды местных нищих, я окончательно понял, что надо что-то делать. Возвращаться на кухню к Громыху, подставлять шею под его крики я не хотел. Мои руки до сих пор были пунцово-красными, распухшими и ныли так, словно по пальцам со всего размаху прошлись кузнечным молотом. Мыть посуду я больше не мог физически, пальцы попросту отказывались сжиматься. Значит, оставался только один жизнеспособный путь — зарабатывать тем, что у меня всегда получалось лучше всего. Своей врождённой наглостью и музыкой.

Я занял круглый столик в самом центре зала, чтобы меня было хорошо видно со всех сторон. Мой наглый, высокомерный аристократический взгляд никуда не делся, несмотря на откровенно потрёпанный вид и жирные пятна на манжетах камзола. Спесь — это единственное, что у меня осталось от прошлой жизни, и я собирался нести её как знамя до самого конца.

Я неторопливо расстегнул кожаные ремни, вытащил свой аккордеон и положил его на колени. Пальцы едва слушались, подушечки горели от прикосновений к клавишам, но стоило мне растянуть меха и выдать первую, издевательски-весёлую балладу, жёстко высмеивающую столичных баронов и их добродетельных святош-жён, как зашумевший было зал притих. Мой хриплый, с приятной поволокой голос отлично подходил к этой мрачной кабацкой атмосфере. Местный сброд по достоинству оценил иронию. К концу третьей песни на мой столик полетели первые медные монеты и даже пара увесистых серебряных, а прижимистый трактирщик милостиво выставил мне кружку паршивого, изрядно разбавленного эля.

Я сидел, вальяжно откинувшись на спинку шаткого деревянного стула, лениво потягивал это кислое варево и изо всех сил делал вид, будто нахожусь на королевском приёме, а не в притоне. На самом деле внутри меня всё буквально сжималось от глухой, ядовитой ярости на весь этот несправедливый мир. Я мысленно проклинал своего высокомерного отца и фальшивых дружков.

Вокруг меня привычно кипела жизнь: наёмники хрипло спорили о новых контрактах, портовые грузчики орали дурными голосами, требуя ещё мяса, а в дальнем углу кто-то уже вовсю увлечённо чистил друг другу физиономии. Для них я пока оставался забавной диковинкой, «принцем помоек», упавшей звездой, над которой можно было злорадно посмеяться, но трогать которую опасались из-за моего слишком непредсказуемого и гордого вида.