Книга Последняя спичка, страница 62 – Мари Варей

Такое мамино поведение напомнило мне солдат из документального фильма, который как-то раз показывали по телеканалу «Арте». Фильм был посвящен психологической травме, которая наблюдалась у возвращавшихся с войны во Вьетнаме. Солдаты свыклись с жестокостью, кровью и смертью, потому что иначе было можно сойти с ума. Домой они приезжали с помутившимся рассудком. Им казалось, будто они до сих пор на войне и в любой момент могут умереть. Насилие и страдание стали для них нормой, засели глубоко внутри.

И тогда я поняла: мама похожа на них. Она приспосабливается к ситуации, чтобы выжить. Мыслить здраво она больше не способна. Каждый раз, когда папа извиняется, она ему верит; каждый раз, когда он обещает, что это было в последний раз, она убеждена, что с этого дня у нее начнется новая жизнь. Мамин мозг перешел в режим выживания, защищая ее: он не дает ей думать о происходящем, поскольку это совершенно невыносимо. Он заставляет ее верить, что ситуация якобы не так уж страшна, и все образуется. Вот почему она не уходит от папы, не ее это вина. Насилие и страх перепрограммируют мозг, и человек страдает от серьезных осложнений, даже когда ужас остается позади. Об этом рассказывали в документальном фильме. Вот почему маме удается убедить себя в правдивости этого нескончаемого круговорота лжи. Порой она даже начинает верить, что Габриэль в конце концов простит ее за необходимость жить с папой.

Сейчас

В тот день, когда они смотрели дом в Аньер-ле-Коклико, Габриэлю стоило использовать представившуюся возможность открыться Зоэ. Стоило объяснить ей, что при виде деревьев у него всегда возникают мысли о смерти и о бессмысленности нашей хрупкой жизни. Стоило признаться, что временами воспоминания о далеком прошлом поднимаются в нем наподобие затхлой воды в трюме корабля, и он тонет в пучине тоски. Но Габриэль видел, как озарялось спокойное лицо Зоэ, когда она осматривала очередную комнату, читал в выразительном взгляде ее темных глаз мысли о счастливых днях, какие их ждут в этом домике с красными ставнями. И он, давно во всем разуверившийся, вдруг поверил радости Зоэ, поверил тому свету, что она, словно маяк, излучала в кромешном мраке его души. Зоэ была путеводной звездой, следуя за которой можно найти счастье, и он пошел за ней. Габриэль подавил в себе чувство тревоги, возникшее, когда позади сада он увидел лес, не послушал предостережения своего психотерапевта о том, что может в нем пробудиться, если он изменит привычный образ жизни, и преуменьшил масштаб жертвы, на которую он готов был пойти: каждое утро, просыпаясь, видеть пейзаж из своих ужаснейших кошмаров. Не имея никакого опыта семейной жизни и не зная, что слишком большие жертвы, принесенные однажды, с годами превращаются в затаенные обиды, он притворился, будто разделяет воодушевление своей подруги, пополнив тем самым копилку лжи и недомолвок. И одним дождливым субботним утром Зоэ и Габриэль переехали в тот дом в Аньер-ле-Коклико.

Алина с Жан-Батистом пришли помочь им повесить шторы и разобрать коробки. Зоэ, подбоченясь и выставив вперед выросший живот, чтобы уменьшить боль в спине, ходила из комнаты в комнату в полном восторге от того, что впервые у нее будет дом. Раньше она жила только в квартирах. За несколько недель, благодаря художественному вкусу Габриэля и энтузиазму Зоэ, пригородный особнячок превратился в уютное гнездышко. Габриэль перекрасил детскую: на стенах нарисовал море, на потолке — голубое небо с множеством птиц. Они купили машину, поставили туда автолюльку, Зоэ налепила на заднее стекло наклейку с надписью «В машину, Симона!»^[12]. Габриэль считал это ужасной безвкусицей, но ей ничего не сказал.