Книга Последняя спичка, страница 27 – Мари Варей

Габриэль и Зоэ гуляли, взявшись за руки, вдоль Сены, ходили в кино, пробовали еду в разных ресторанчиках по всему Парижу, в основном с вьетнамской кухней, поскольку ее любила Зоэ. Им действительно было хорошо вместе, даже когда между ними повисала тишина. Рядом с Габриэлем у Зоэ не возникало желания казаться другой, не той, какой она была на самом деле. А вот у Габриэля… Скажем, он показывал себя ей с лучшей стороны, об остальном — не то чтобы лгал, но всегда умалчивал. Зоэ восхищала его. Она поражала Габриэля своим задором, жизнелюбием, улыбчивостью. Черно-белый фильм его жизни она превращала в цветной. Если Зоэ была рядом, он рисовал так вдохновенно, как никогда. Порой он ловил себя на том, что любуется голубизной неба и планирует будущее вне той тюрьмы, в которой его держало наше прошлое.

Зоэ попросила Габриэля перекрасить ее плохо отапливаемую квартиру-студию на Райской улице. И он согласился: мансардный потолок превратился в звездное небо, в ванной комнате появились зеленые пенистые волны, а в углу, где располагалась кухня, — цветущий вишневый сад. Последний пункт особо привлек мое внимание, когда он мне об этом рассказывал. Габриэль питал глубокую ненависть к деревьям, лесу и к природе вообще. Это как-то было связано со странным витражом на лестнице родительского дома. Не помню, как именно. Но когда-нибудь вспомню. На бумаге он рисует всякие деревья, пытаясь избавиться от мыслей о них, но я никогда не подумала бы, что он станет спать рядом с лесом, пусть и нарисованным им самим на стене кухоньки. А Зоэ была в восторге и даже не задумывалась о том, что оригинальные работы Габриэля Манчини на стенах ее квартиры, оцени их эксперт, значительно повысили бы стоимость жилища.

Воскресными вечерами они устраивались на кровати у Зоэ, вдвоем под одним одеялом в синий горошек, ставили на ночной столик чашки с ромашковым чаем и читали — ни дать ни взять парочка стариков. Габриэль временами задавался вопросом, каким образом он позволил ситуации зайти так далеко, и в этот момент чувствовал, как у него внутри поднимается тревога, а на лбу выступают капельки пота. Зоэ переворачивала страницу, поднимала голову, ловила странный взгляд моего брата, улыбалась ему и возвращалась к чтению своего романа. В такие минуты у Габриэля в голове пролетала мысль, что он может надеяться на что-то вроде искупления. Он представлял себе, как рассказывает Зоэ о том, каким образом детство повлияло на всю его жизнь, о мраке, завладевшем его днями, о своих панических атаках, о хронической депрессии, о том, что так и не преодолел стадию гнева. Позже, глядя на свое отражение в зеркале, пока умывался и чистил зубы, он замечал, насколько стал похож на отца, отчего у него мутилось в голове. Найди он тогда в себе смелость открыться Зоэ, возможно, все обернулось бы не так плохо. Татуировка на его руке, «трое из четырех», служила ему ежедневным напоминанием о вычитанной в какой-то газете статистике: трое детей из четырех, рожденных в семье, где процветало домашнее насилие, становятся либо мучителями, либо их жертвами. Он прекрасно понимал, что из-за своего пола, скорее, может оказаться среди извергов, чем среди жертв. Его шансы пополнить эту статистику: три к четырем. Риск огромен, и он поклялся сам себе никогда не идти на него. Габриэль сделал эту татуировку, чтобы не забывать о склонности к насилию, которая заложена в нем генами и воспитанием, высечена острым резцом где-то у него внутри, как на надгробии, и он не имеет права заставлять Зоэ или кого бы то ни было страдать от последствий этой его склонности.