Книга Последняя надежда Элиона, страница 17 – Алекс К. Уиллис

Кейрон почувствовал, как в его онемевшем от отчаяния сердце что-то дрогнуло.
— Арбитр говорит, что колебание — это слабость, которая убила их.

— Арбитр говорит то, что нужно Арбитру, — резко сказала Таэла. — Мой брат погиб не из-за колебаний. Он погиб из-за слепого следования приказу в непонятных условиях. Из-за того, что их инструменты вышли из-под контроля в чужом мире. Из-за того, что их послали не готовыми к диалогу, а готовыми к войне. И теперь они хотят создать целую армию таких же — лишённых сомнений, лишённых страха, лишённых… всего, что делало нас не просто биомашинами.

Она говорила тихо, но каждое слово было отточенным, как клинок.
— Вы не одни, Кейрон. Есть другие. Учёные, инженеры, даже некоторые военные. Те, кто не может принять этот… этот путь киборгов-мясников. Те, кто считает, что если мы спасём свои тела, уничтожив свою душу, то это будет не победа, а поражение более страшное, чем смерть.

Так родился «Круг Сострадания». Не на громких собраниях, а в тихих беседах в заброшенных лабораториях, в зашифрованных каналах данных, в намёках во время смен на орбитальных верфях. Их было немного: два десятка, от силы. Биоэтик, чей проект по ксеносимбиозу был свёрнут. Инженер-нейролог, который отказался работать над «фильтрами» для интерфейсов Рифтов. Несколько молодых офицеров, вроде Таэлы, которые видели в Арбитре не спасителя, а могильщика их культуры.

Их первая настоящая встреча состоялась в заброшенном геосканере глубоко под Городом-Шпилем. Помещение гудело от тепла старых серверов, и свет давали лишь аварийные светильники. Здесь не было пафоса, только страх и решимость.

— Мы не сможем остановить производство Рифтов, — констатировал нейролог по имени Дирен. Его руки дрожали — от усталости или от нервного срыва. — Ресурсы брошены, политическая воля абсолютна. Любое прямое противодействие будет расценено как саботаж Плана «Дедлайн» и карается изоляцией или хуже.

— Значит, мы не останавливаем производство, — сказала Таэла. Её спокойствие было пугающим. — Мы его… перенаправляем.

Она вывела на ржавый экран схему интерфейса Рифта.
— Фильтры — вот наша цель. Они программные. Их можно модифицировать. Не убрать — это заметят. Но можно… добавить шум. Внедрить в сенсорный поток незаметные помехи, которые будут искажать не этическую оценку, а тактическую.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Кейрон.

— Оператор Рифта видит цель. Фильтр говорит: «это цель, устранить». Мы можем добавить подпрограмму, которая в момент идентификации разумной жизни будет вносить в данные сенсоров микроскопические сбои. Не на уровне сознания оператора. На уровне рефлексов «тела» Рифта. Задержку в прицеливании на миллисекунду. Сбой в распознавании паттернов атаки. Недостаточную силу захвата. — Она посмотрела на них. — Мы не сделаем их пацифистами. Мы сделаем их… неуклюжими солдатами. Неэффективными убийцами. Мы дадим жертвам шанс убежать. Шанс выжить.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Это была не героическая диверсия. Это была тихая, грязная, техническая диверсия. Саботаж.

— Это риск, — прошептал биоэтик. — Если нас поймают…

— Если мы ничего не сделаем, через двадцать циклов на Этэре начнётся бойня, — резко сказала Таэла. — И мы будем соучастниками, просто наблюдая. Мой брат, возможно, и совершил ошибку. Но он хотя бы колебался. У этих новых… у них не будет даже этой возможности. Мы должны её дать. Не им. Тем, на кого их пошлют.